Sic transit...

Татьяна Постникова, Человеческое бытие вообще вещь хрупкая, а в роли камня иногда выступают архивы Третьего отделения. Сто лет назад Крупская запрещала Толстого и Достоевского. Однако, как выяснилось на ресепшене ресторана «Грибоедов», «Достоевский бессмертен». Как и Толстой, Лесков, Платон, Кант и многие другие из ее «черных списков». А включенный туда же баснописец Крылов, будь он жив, наверняка сочинил бы по этому поводу занятную басню. Дальше – больше: под запрет попала чуть ли не вся русская литература, в частности, такой ее колоссальный пласт, как Серебряный век, оказавшийся в эмиграции. Великий двуязычный русский писатель Набоков был известен всему миру как «американский Набоков», а для читателя в СССР его не существовало. Как не существовало многие десятилетия Бунина, Булгакова, Платонова, Замятина и других. Вместо этого была одна сплошная «Гидроцентраль» - производственный роман Мариэтты Шагинян. Вопрос только, кто теперь его помнит. Что же до вымарывания, это отнюдь не отечественное изобретение: еще у римлян существовала практика damnatio memoriae - особый закон об «осуждении памяти» (буквально – «проклятие памяти»), по которому предписывалось уничтожение всякого упоминания имени врага государства. Разбивались статуи, скалывались надгробные надписи, переплавлялись монеты с изображением и именем осужденного. Специфика была в том, что применялся он посмертно и только к представителям элиты – императорам-узурпаторам, заговорщикам из кругов аристократии и пр. Впрочем, как показывает история с Геростратом в Эфесе, попытки стереть память имеют, скорее, обратный эффект.