Цветок гибискуса. Часть 8.
Часть 8. Осиротевшие родители.
Вернувшись в свою хижину, Сумарми и Пайман долго сидели в оцепенении. Им не хотелось ни есть, ни спать, ни просто двигаться.
— Вот и все, — думала Сумарми, — боги добрались до нашего ребенка.
Пайман молчал. Иногда брал в руки любимую игрушку Эйи – куклу из фиговой коры, но вспомнив, что ее изготовил курчавый, с негодованием отбрасывал прочь. Он винил только себя. Зачем поверил курчавому, будто тот хромает и не может идти на работу? Он не слишком строгий охранник, и это все знали. На этот раз пострадала только его семья. А если произойдет что-то плохое с другими людьми?
Он осунулся, ел без аппетита. Даже любимое блюдо – жареные бананы не лезли в горло. Он стал жевать бетель – это хоть немного помогало забыться. Другие охранники давно пристрастились к этому зелью. Да еще и каву пили, и не только по праздникам. Винить их в этом нельзя – кто может бить и заставлять людей работать, будучи нормальным островитянином? Все люди здесь добрые и миролюбивые по самой своей природе.
Сумарми теперь беспокоило не только исчезновение Эйи, но и состояние Паймана. Он перестал ходить на работу. О переезде в родное племя и не думал. Как уйти оттуда, где они последний раз видели дочку? А если она найдется и придет сюда, а их уже не будет?
Прошел год, и боль немного притупилась. Помогло еще и то, что рядом поселилась еще одна семья — из племени тробрианцев, и Сумарми с Пайманом принялись помогать им обживаться. Пятеро ребятишек оглашали окрестности веселыми криками. Они всюду лезли, все старались потрогать, были ужасно любопытными, как маленькие зверюшки. Глядя на них, Сумарми иногда улыбалась. Пайман почти перестал хмуриться и снова попросился на работу. Но только не охранником, а вольным работником. Ходил вместе с пленниками собирать и очищать кокосовые орехи, рыхлил рисовые посевы, заливал воду на поля и чистил канавы.
Вскоре Сумарми поняла, что ждет ребенка. Она долго не говорила об этом Пайману, боясь, что он вспомнит Эйю и будет расстроен. Но она беспокоилась зря – Пайман обрадовался. Ведь когда-то, прижимаясь лицом к ногам только что родившей жены, он благословил ее на следующих детей.
Субекти родился, когда кроны пальм отяжелели от плодов и люди готовились к празднику урожая. Сумарми лежала тихая и радостная, рассматривая смуглое тело сына и невольно сравнивая его плач с плачем новорожденной Эйи. Тогда дочка плакала звонко, как будто звенел колокольчик, а у Субекти голос был густым и низким. Но иногда он блеял как барашек. Пайман был рад сыну и часто брал его на руки — убедиться в том, что все произошедшее – не сон.
Так и потекла их жизнь дальше. Субекти рос, озорничал, любил помогать матери собирать хворост, отцу – копать червей для рыбалки. Умудрялся несколько раз пробежать вокруг поселка и ни на минуту не присесть. Иногда, набегавшись, засыпал прямо во дворе, обняв подвернувшуюся собаку или выбежавшего из загона поросенка. Родители с гордостью и любовью следили за его выкрутасами. И все же нет-нет да и вспоминали про дочь. Где она? Жива ли?
Теперь они нашли в себе силы перебраться в родное селение Паймана. Там он почувствовал себя спокойнее и свободнее. Ходил с мужчинами на охоту и рыбную ловлю, ему, как обычно, сопутствовала удача. Паймана вновь стали уважать и его семья считалась известной и почитаемой. Сумарми родила — одного за другим — еще двоих сыновей. Все дальше и дальше отодвигались воспоминания о том, что у них когда-то была дочка. А все произошедшее тогда, в поселке пленников, стало казаться им дурным сном. Часть 9. Эйа и белый человек. Арсений уже приготовился складывать карандаши и альбом, чтоб пойти подышать воздухом перед сном, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он обернулся и встретился взглядом с девочкой.
— А ведь она не так уж испугана, как мне вначале показалось, — подумал он.
Чтобы не смущать ее, он продолжал собираться. Девочка встала с циновки и подбежала к нему, заглянув в его рисунки. Она удивленно вытаращила свои темные глазенки и посмотрела на Арсения. Он от неожиданности не нашел ничего лучше как показать на себя и сказать:
— Арсений.
Потом он повторил свое имя еще несколько раз и вопросительно взглянул на девочку. Она сразу поняла, чего он от нее хочет – ведь ей приходилось общаться с пленниками, которые говорили на разных языках. Она приложила смуглую ручонку к груди и произнесла:
— Эйа. Эйа. Эйа.
— Ты Эйа? – спросил он ее.
Она в ответ часто закивала. Но потом она заговорила на своем непонятном языке, и он почувствовал себя беспомощным. Арсений снова вынул из сундучка карандаши и бумагу и стал показывать ей, как рисует. Потом, опомнившись, достал из мешка кокос и разломил его, предлагая ей полакомиться молоком. Девочка жадно вцепилась в скорлупу и стала пить. Она была очень голодна. Арсений поискал в хижине еду и нашел только несколько засохших лангустов и пару вареных клубней ямса. Эйа даже не поморщилась, а начала уплетать все это, будто ее неделю не кормили. Насытившись, девочка стала тереть глаза, а вскоре прилегла на циновку и задремала.
Тем временем вернулась семья хозяев — туземцев. Впереди довольно вышагивала грузная мать, сзади, обнявшись, шли братья. Они навещали родственников, с которыми поделились радостью. Тикки вернулся! Живой и невредимый!
Вот только ребенок… Что с ним делать? У них в племени никто еще не держал пленного ребенка.
— За это боги могут наказать, — в раздумьи проговорила мать.
Сыновья спорить не стали, а задумались. Потом старший сказал:
— А давайте подарим ее кому – нибудь. Тогда она не будет считаться пленницей.
— Кто ее возьмет? Людям своих бы детей прокормить… – отозвалась мать.
И тут Тикки, который успел уже пожалеть о своем поступке, сказал:
— Предложим взять ее белому человеку.
— Правда! – воскликнул средний брат, — Арсений рассказывал, что белым людям нужны слуги. Вот пусть и вырастит себе слугу. А нам он заплатит монетами.
— Значит, ты хочешь ее продать? – вскричали братья.
— Я бы ее так отдал, но белые люди привыкли все покупать. Если совсем без монет, Арсений может обидеться, я знаю. Такие уж порядки у этих бутаи.
И мать, и братья были согласны. Тут же, как само собой разумеющееся, они сказали это Арсению. У них не было и тени сомнения, что он не согласится. И он согласился!
Они гуляли по роще хлебного дерева и девочка учила Арсения новым словам. Он, как ребенок, повторял эти загадочные, легкие звуки, напоминающие щебет птиц и дуновение ветра. Порой она смеялась, когда он искажал слова, не в силах правильно произнести. Она заглядывала ему через плечо, когда он присаживался на камень или поваленное дерево и зарисовывал все, что видел перед собой. Кстати, рисунки помогали им общаться — не все вещи можно было увидеть и не все можно было показать. Арсению это не сразу пришло в голову — изобразить что-нибудь на бумаге и потом назвать это на родном языке Эйи. Так понемногу он начал понимать эту чужую девочку. И она научилась понимать доброго белого человека.
— Вот и все, — думала Сумарми, — боги добрались до нашего ребенка.
Пайман молчал. Иногда брал в руки любимую игрушку Эйи – куклу из фиговой коры, но вспомнив, что ее изготовил курчавый, с негодованием отбрасывал прочь. Он винил только себя. Зачем поверил курчавому, будто тот хромает и не может идти на работу? Он не слишком строгий охранник, и это все знали. На этот раз пострадала только его семья. А если произойдет что-то плохое с другими людьми?
Он осунулся, ел без аппетита. Даже любимое блюдо – жареные бананы не лезли в горло. Он стал жевать бетель – это хоть немного помогало забыться. Другие охранники давно пристрастились к этому зелью. Да еще и каву пили, и не только по праздникам. Винить их в этом нельзя – кто может бить и заставлять людей работать, будучи нормальным островитянином? Все люди здесь добрые и миролюбивые по самой своей природе.
Сумарми теперь беспокоило не только исчезновение Эйи, но и состояние Паймана. Он перестал ходить на работу. О переезде в родное племя и не думал. Как уйти оттуда, где они последний раз видели дочку? А если она найдется и придет сюда, а их уже не будет?
Прошел год, и боль немного притупилась. Помогло еще и то, что рядом поселилась еще одна семья — из племени тробрианцев, и Сумарми с Пайманом принялись помогать им обживаться. Пятеро ребятишек оглашали окрестности веселыми криками. Они всюду лезли, все старались потрогать, были ужасно любопытными, как маленькие зверюшки. Глядя на них, Сумарми иногда улыбалась. Пайман почти перестал хмуриться и снова попросился на работу. Но только не охранником, а вольным работником. Ходил вместе с пленниками собирать и очищать кокосовые орехи, рыхлил рисовые посевы, заливал воду на поля и чистил канавы.
Вскоре Сумарми поняла, что ждет ребенка. Она долго не говорила об этом Пайману, боясь, что он вспомнит Эйю и будет расстроен. Но она беспокоилась зря – Пайман обрадовался. Ведь когда-то, прижимаясь лицом к ногам только что родившей жены, он благословил ее на следующих детей.
Субекти родился, когда кроны пальм отяжелели от плодов и люди готовились к празднику урожая. Сумарми лежала тихая и радостная, рассматривая смуглое тело сына и невольно сравнивая его плач с плачем новорожденной Эйи. Тогда дочка плакала звонко, как будто звенел колокольчик, а у Субекти голос был густым и низким. Но иногда он блеял как барашек. Пайман был рад сыну и часто брал его на руки — убедиться в том, что все произошедшее – не сон.
Так и потекла их жизнь дальше. Субекти рос, озорничал, любил помогать матери собирать хворост, отцу – копать червей для рыбалки. Умудрялся несколько раз пробежать вокруг поселка и ни на минуту не присесть. Иногда, набегавшись, засыпал прямо во дворе, обняв подвернувшуюся собаку или выбежавшего из загона поросенка. Родители с гордостью и любовью следили за его выкрутасами. И все же нет-нет да и вспоминали про дочь. Где она? Жива ли?
Теперь они нашли в себе силы перебраться в родное селение Паймана. Там он почувствовал себя спокойнее и свободнее. Ходил с мужчинами на охоту и рыбную ловлю, ему, как обычно, сопутствовала удача. Паймана вновь стали уважать и его семья считалась известной и почитаемой. Сумарми родила — одного за другим — еще двоих сыновей. Все дальше и дальше отодвигались воспоминания о том, что у них когда-то была дочка. А все произошедшее тогда, в поселке пленников, стало казаться им дурным сном. Часть 9. Эйа и белый человек. Арсений уже приготовился складывать карандаши и альбом, чтоб пойти подышать воздухом перед сном, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он обернулся и встретился взглядом с девочкой.
— А ведь она не так уж испугана, как мне вначале показалось, — подумал он.
Чтобы не смущать ее, он продолжал собираться. Девочка встала с циновки и подбежала к нему, заглянув в его рисунки. Она удивленно вытаращила свои темные глазенки и посмотрела на Арсения. Он от неожиданности не нашел ничего лучше как показать на себя и сказать:
— Арсений.
Потом он повторил свое имя еще несколько раз и вопросительно взглянул на девочку. Она сразу поняла, чего он от нее хочет – ведь ей приходилось общаться с пленниками, которые говорили на разных языках. Она приложила смуглую ручонку к груди и произнесла:
— Эйа. Эйа. Эйа.
— Ты Эйа? – спросил он ее.
Она в ответ часто закивала. Но потом она заговорила на своем непонятном языке, и он почувствовал себя беспомощным. Арсений снова вынул из сундучка карандаши и бумагу и стал показывать ей, как рисует. Потом, опомнившись, достал из мешка кокос и разломил его, предлагая ей полакомиться молоком. Девочка жадно вцепилась в скорлупу и стала пить. Она была очень голодна. Арсений поискал в хижине еду и нашел только несколько засохших лангустов и пару вареных клубней ямса. Эйа даже не поморщилась, а начала уплетать все это, будто ее неделю не кормили. Насытившись, девочка стала тереть глаза, а вскоре прилегла на циновку и задремала.
Тем временем вернулась семья хозяев — туземцев. Впереди довольно вышагивала грузная мать, сзади, обнявшись, шли братья. Они навещали родственников, с которыми поделились радостью. Тикки вернулся! Живой и невредимый!
Вот только ребенок… Что с ним делать? У них в племени никто еще не держал пленного ребенка.
— За это боги могут наказать, — в раздумьи проговорила мать.
Сыновья спорить не стали, а задумались. Потом старший сказал:
— А давайте подарим ее кому – нибудь. Тогда она не будет считаться пленницей.
— Кто ее возьмет? Людям своих бы детей прокормить… – отозвалась мать.
И тут Тикки, который успел уже пожалеть о своем поступке, сказал:
— Предложим взять ее белому человеку.
— Правда! – воскликнул средний брат, — Арсений рассказывал, что белым людям нужны слуги. Вот пусть и вырастит себе слугу. А нам он заплатит монетами.
— Значит, ты хочешь ее продать? – вскричали братья.
— Я бы ее так отдал, но белые люди привыкли все покупать. Если совсем без монет, Арсений может обидеться, я знаю. Такие уж порядки у этих бутаи.
И мать, и братья были согласны. Тут же, как само собой разумеющееся, они сказали это Арсению. У них не было и тени сомнения, что он не согласится. И он согласился!
Они гуляли по роще хлебного дерева и девочка учила Арсения новым словам. Он, как ребенок, повторял эти загадочные, легкие звуки, напоминающие щебет птиц и дуновение ветра. Порой она смеялась, когда он искажал слова, не в силах правильно произнести. Она заглядывала ему через плечо, когда он присаживался на камень или поваленное дерево и зарисовывал все, что видел перед собой. Кстати, рисунки помогали им общаться — не все вещи можно было увидеть и не все можно было показать. Арсению это не сразу пришло в голову — изобразить что-нибудь на бумаге и потом назвать это на родном языке Эйи. Так понемногу он начал понимать эту чужую девочку. И она научилась понимать доброго белого человека.
