Цветок гибискуса. Часть 4.
Часть 4. Весть
Пайман не раз говорил жене, что ребенок должен жить в чистоте. В его племени люди очень заботились о теле – часто мылись и купались. Не только женщины, но и юноши умащивали себя кокосовым маслом и душистой краской из цветков гибискуса. Вхождение дочки в этот мир сопровождалось торжественным омовением. Так почему теперь надо нарушать обычаи?
Сумарми отвечала:
— Я и так занята весь день – попробуй успей набрать хвороста, развести и поддерживать огонь, чтоб накормить всех, — обычно отвечала он мужу.
Сумарми и раньше не отличалась особой заботой о соблюдении обычаев, а теперь, после всех невзгод, которые им пришлось пережить, на нее нашло какое-то отупение. Там, где им теперь приходилось жить, не было ни одного ребенка, с которым могла бы играть их Эйа. Она росла неизбалованной и вполне самостоятельной. Не боясь, заходила в загон к поросятам – их пленники откармливали себе на пропитание. Играла и возилась в пыли с собаками. Говорить начала рано, но часто смешивала слова родного языка с теми, что слышала от пленников, так что родители иногда ее не понимали. Они не умели играть с ребенком, зато часто ласкали девочку. Пайман сажал дочку на колени и перебирал ее жесткие, черные, как у матери, волосы. Но девочка чувствовала, что какая-то тревога не покидает отца и что мысли его далеко. Иногда, когда его рука надолго замирала на ее волосах, Эйа старалась не шевелиться, не ерзать, чтобы не потревожить его мысли. Она и впрямь была умницей. Мать, обычно перед сном, протирала ее смышленое личико отваром коры арековой пальмы, чтобы его во время сна не искусали мухи варега, а по утрам причесывала девочку и украшала ее волосы цветком гибискуса. Сумарми говорила дочке, что это знак их рода. Но все равно во время игры цветок слетал с маленькой головенки и падал на пыльную дорогу, по которой возвращался с работы Паймак. Он подхватывал чумазую дочку и нес поскорее домой — мыться. Так они и умывались вместе – усталый белозубый отец и озорная кудрявая непоседа дочь.
Однажды Сумарми увидела около хижины незнакомца. Это был человек из племени Паймана. Она не осмелилась позвать его внутрь, пока не пришел муж, а человек сел на корточки у очага и стал терпеливо ждать. Он принес радостную весть – отец Сумарми умер и родители Паймака уже не опасаются утратить ману. Поэтому их семья может вернуться в их дом.
Сумарми, как того требовал обычай, в тот день не притронулась к еде, а только сидела, сложив руки на груди и неотрывно глядела на восток. Этим она пыталась передать свою скорбь душе умершего. Сумарми знала, что дома тело отца положат в лодку и отправят в страну предков. Она надеялась, что в общине сколотят для него лодку – взамен той, что они тогда взяли.
Завтра они с мужем встанут пораньше, наденут на шею белые венки и пойдут на берег. Они положат венки на мокрый песок, и первая волна подхватит их и понесет в океан.
Прошло несколько дней, и Пайман велел Сумарми собираться. Она сложила все вещи в два узла и пошла на улицу звать дочку. Но девочки нигде не было. Сумарми заглянула в загон для скота, потом вышла на дорогу и увидела следы маленьких ножек, вереницей уходившие в сторону жилища пленников. Она с тревожным криком вбежала обратно в свою хижину и они вместе бросились искать дочку. Добежав до частокола, за которым были лачуги пленных, они увидели толпу, которая кричала и шумела, люди руками куда-то показывали. Оказалось, тот бородатый человек, что подарил их дочке куклу, куда-то пропал. Пайман пытался разглядеть на пыльной земле следы, но их не было. Словно человек подпрыгнул и исчез в воздухе. Не было и следов маленьких ножек Эйи.
Сумарми отвечала:
— Я и так занята весь день – попробуй успей набрать хвороста, развести и поддерживать огонь, чтоб накормить всех, — обычно отвечала он мужу.
Сумарми и раньше не отличалась особой заботой о соблюдении обычаев, а теперь, после всех невзгод, которые им пришлось пережить, на нее нашло какое-то отупение. Там, где им теперь приходилось жить, не было ни одного ребенка, с которым могла бы играть их Эйа. Она росла неизбалованной и вполне самостоятельной. Не боясь, заходила в загон к поросятам – их пленники откармливали себе на пропитание. Играла и возилась в пыли с собаками. Говорить начала рано, но часто смешивала слова родного языка с теми, что слышала от пленников, так что родители иногда ее не понимали. Они не умели играть с ребенком, зато часто ласкали девочку. Пайман сажал дочку на колени и перебирал ее жесткие, черные, как у матери, волосы. Но девочка чувствовала, что какая-то тревога не покидает отца и что мысли его далеко. Иногда, когда его рука надолго замирала на ее волосах, Эйа старалась не шевелиться, не ерзать, чтобы не потревожить его мысли. Она и впрямь была умницей. Мать, обычно перед сном, протирала ее смышленое личико отваром коры арековой пальмы, чтобы его во время сна не искусали мухи варега, а по утрам причесывала девочку и украшала ее волосы цветком гибискуса. Сумарми говорила дочке, что это знак их рода. Но все равно во время игры цветок слетал с маленькой головенки и падал на пыльную дорогу, по которой возвращался с работы Паймак. Он подхватывал чумазую дочку и нес поскорее домой — мыться. Так они и умывались вместе – усталый белозубый отец и озорная кудрявая непоседа дочь.
Однажды Сумарми увидела около хижины незнакомца. Это был человек из племени Паймана. Она не осмелилась позвать его внутрь, пока не пришел муж, а человек сел на корточки у очага и стал терпеливо ждать. Он принес радостную весть – отец Сумарми умер и родители Паймака уже не опасаются утратить ману. Поэтому их семья может вернуться в их дом.
Сумарми, как того требовал обычай, в тот день не притронулась к еде, а только сидела, сложив руки на груди и неотрывно глядела на восток. Этим она пыталась передать свою скорбь душе умершего. Сумарми знала, что дома тело отца положат в лодку и отправят в страну предков. Она надеялась, что в общине сколотят для него лодку – взамен той, что они тогда взяли.
Завтра они с мужем встанут пораньше, наденут на шею белые венки и пойдут на берег. Они положат венки на мокрый песок, и первая волна подхватит их и понесет в океан.
Прошло несколько дней, и Пайман велел Сумарми собираться. Она сложила все вещи в два узла и пошла на улицу звать дочку. Но девочки нигде не было. Сумарми заглянула в загон для скота, потом вышла на дорогу и увидела следы маленьких ножек, вереницей уходившие в сторону жилища пленников. Она с тревожным криком вбежала обратно в свою хижину и они вместе бросились искать дочку. Добежав до частокола, за которым были лачуги пленных, они увидели толпу, которая кричала и шумела, люди руками куда-то показывали. Оказалось, тот бородатый человек, что подарил их дочке куклу, куда-то пропал. Пайман пытался разглядеть на пыльной земле следы, но их не было. Словно человек подпрыгнул и исчез в воздухе. Не было и следов маленьких ножек Эйи.
