Новеллы, рассказы в стихах
НОВЕЛЛЫ,
РАССКАЗЫ
В СТИХАХ
ДЫМ ОТЕЧЕСТВА, ОН ВЪЕДЛИВ.
ЗАПАХ СТОЙКИЙ, НА ВЕКА.
И НА ВСЕХ ОДНА ДЕРЕВНЯ –
ЕВРАЗИЙСКАЯ СТРАНА.
В ГОСТЯХ У КЛЕОПАТРЫ
В электричке подмосковной
В день субботний, выходной
Познакомился я с модной
Раскрасавицей одной.
Был немного в выпивоне,
Но приемлемом вполне,
В переполненном вагоне,
Словно в озере на дне.
В алой курточке и в шляпке,
И с таинственным лицом.
Я влюбился без оглядки
С раза первого, причём.
Напросился смело в гости.
Помолчав, сказала «Да».
Как ручей в пустыне, голос.
В нём прохлада и жара.
Было ей, примерно, тридцать.
Возраст самый огневой,
Когда любится, горится,
Опыт чтится боевой.
Тут свои пути и броды,
И особенный огонь.
Видно, что уходят годы,
Но вернуться могут вновь.
Снова вспыхнут, заискрятся
Над рекой твоей костры.
Что терять, чего бояться,
Неужели темноты.
Чем темнее, тем и злее,
Ярче всполохи огня.
Что с повадкой чародея
Околдует вмиг тебя.
*
Городишко подмосковный.
Нестоличный ритуал.
Был как будто мне знакомый,
Хоть я в нём и не бывал.
Мы в России все похожи
И друг друга узнаём,
Не взглянув ещё на рожу,
Чуя собственным нутром.
Дым отечества, он въедлив,
Запах стойкий, на века.
И на всех одна деревня-
Евразийская страна.
Чуть отъехал от столицы,
И уже роднее вид.
Внешне, вроде, те же лица,
Но другой в них колорит.
И доверчивей, и проще,
И приветливей оне.
Речь напевнее и звонче,
Словно роща в сентябре.
Незнакомый скажет : «Здравствуй.»
И взирает на тебя,
Будто он глядит на красный,
Жданный день календаря.
Правда, нас не величали.
Был не ярок, видно, свет.
А в подъезде заворчали
Тётки хмурые вослед:
– Мужиков приводит разных.
Не квартира, конура.
Надоела всем зараза,
Хоть бы съехала куда.
«Не о ней же, - я подумал, -
Мало ли о ком ещё.»
Но под ложечкой кольнуло
И довольно горячо.
Дверь открыла. В кухне сели,
О погоде говорим.
Быстро сварены пельмени.
На столе вино «Гольфстрим».
В холодильнике не пусто.
Разносолы, сервелат.
Хорошо, красиво, вкусно,
Плюс ещё и томный взгляд.
Задушевная беседа,
Всё теплее и хмельней.
На мои колени села.
Пахло ландышем от ней.
Я тонуть уже собрался
В этой нежности хмельной.
Вдруг какой-то рык прорвался,
Хриплый, грубый и сырой.
Оглянулся. Жутко стало:
На пороге - дога два.
На меня, как с пьедестала,
Пялят красные глаза.
Две огромные собаки,
Африканский, вроде, вид.
Ростом чуть ли не с Обаму
И черны, как антрацит.
Крокодиловы улыбки
И клыков два этажа.
Под рукою только вилка.
Сжал её и жду прыжка.
Вот она, судьба-злодейка,
Где ты сгинешь, невдомёк.
Жизнь моя теперь – копейка.
Неужели не сберёг.
*
– Познакомимся, джентльмены.
Это Ром и Ганнибал.
Выступали на арене.
Папа их домой забрал.
Цирк сгорел. Распалась труппа,
И отца уж нет в живых.
Жить одной сегодня трудно,
Мне нельзя теперь без них.
Не боись ты. Не расисты.
Белых чтят, как и своих.
Дай им рубликов по триста,
Подобреют они вмиг.
Дал по тыще. Мне не жалко.
Лишь сберечь бы свой живот.
Взяли в лапы. Подержали,
Положили на комод.
Но роднёй от них не пахнет,
И в глазах струится яд.
Языки в открытых пастях
Алым пламенем горят.
И за стол садятся звери,
Вилки взяли по-людски.
А потом прикрыли двери,
В ход пустили языки.
Все почистили тарелки
И в мою уже глядят.
Я подвинул им. Доели,
Долизали, так сказать.
Ждут опять, чего бы скушать.
Откровенно не хотят
Завершать сей вкусный ужин.
На меня в упор глядят.
Встать хотел и попрощаться.
Заворчали псы : «Ни-ни.
Ещё рано разлучаться,
Дела много впереди.»
Но хозяйка приказала:
«Господа, закончим спор.»
На меня сверкнув глазами,
Доги вышли в коридор.
И напротив меня села
Да рассказ свой повела,
Что тоскливей был мигрени.
Плыли, маялись слова.
- Я вздыхаю по театру.
Хоть звездою не была,
Но сыграла Клеопатру,
Всех ролей десятка два.
Но подлец один попался.
Всё сгубил, сломал, подмял.
Надругался, насмеялся,
А потом вообще пропал.
Не карьеру, жизнь разрушил
Режиссёр, любовник мой.
Сладко песни пел мне в уши,
Но готовил нам разбой.
Обокрал наш дом до нитки.
Взял фамильное добро :
Серебро, браслеты, слитки,
Что от предков перешло.
Род по бабушке старинный,
Из египетской земли.
При дворе Екатерины
Службу пращуры несли…
Слух прошёл : спустил всё, пропил.
Пока полон кошелёк,
Пошатался по Европе.
А потом на дно залёг.
В Подмосковье, вроде, где-то
Схоронился и затих.
И фамилию, наверно,
Поменял, чтоб не найти.
Отомщу за всё паскуде,
Под землёю отыщу.
Но сначала я Иуде
Посмотреть в глаза хочу.
Как он смог так насмеяться
Над девчонкой молодой.
Оторвать ему хозяйство
Доги смогут. Не впервой.
Мужиков возненавидев,
Я коплю отмщенью счёт.
Пусть за бабие обиды
Платит проклятый ваш род.
Крыша едет. Чую это,
Что свела меня печаль.
Жить не хочется на свете.
И ушла б, да догов жаль.
Мне они верны до гроба,
Как царицу чтят меня.
И под стать Отелло оба,
Коль задушат, так любя.»
- Что ж, спасибо Вам за встречу.
Я пойду. Уже пора.
- Нет, не может быть и речи.
Не пропустят сторожа.
В дом впускают, а из дома
Ни ногой. Мертва стена.
Был один тут беспардонный,
Так загрызли дурака.
Ну да ладно, посидели.
Всё сказать зараз нельзя.
Срок настал идти в постели,
Будем баиньки, друзья.
Повинуясь, доги молча
В свою комнату пошли,
На меня взглянув по-волчьи :
«Никуда не уходи.»
– Ну а ты, что, сударь, мнёшься?
Не боись, не укушу.
Не старик, не надорвёшься.
Рано утром провожу.
Ты какой-то необычный
И напомнил что-то мне.
Да и я другая нынче.
Потеплело на душе.
Дальше было что, не стану
Полоскать, болтать о том.
Сохраняйте свои тайны,
Если вам хранить есть что.
*
Утром рано дверь открыла.
Доги спали, храп стоял.
Ничего не говорила,
Да и сам я промолчал.
В поезд сел. Дремал в дороге,
Остывая от огня.
Жив, здоров и слава Богу,
Пожалела, знать, меня.
Больше с нею не встречался
И не знал о том тоски.
Если женщины несчастны,
Виноваты мужики.
Кто обидел Клеопатру
Так жестоко, всем во вред?
Жив ли он? Иль догов пара
Вышла всё-таки на след…
РОЗОВЫЙ ВЕРБЛЮД
Улыбаются мне люди
И приветливо вполне.
Я на розовом верблюде
Еду гордо по стране.
Он красивый, длинноногий.
Мудрый взгляд. Широк в груди.
Знает броды и дороги,
Ищет верные пути.
Еду я, плыву, любуюсь,
Не держусь за поводок
И верблюду повинуюсь,
Он в маршруте знает толк.
А кругом сады и пашни,
Город ласковый, уют.
И с высокой красной башни
Пушки делают салют.
Не победа. Просто праздник,
А точнее, выходной.
Чтобы людям сделать радость,
Повод нужен ли большой.
Я в такой стране впервые
И любуюсь красотой.
Люди добрые, простые
И с открытою душой.
Здесь любовь не на бумажке,
И её боготворят.
Даже маленькой букашке
«Здравствуй, свет наш,» - говорят.
Жук ползёт, нескорый путник,
По дороге, ей не в лад.
Остановится, пропустит
Младших братьев старший брат.
Утка-кряква проходила,
Длинный выводок утят.
Впереди – патруль, машина,
Позади – юннатов ряд.
Всё душевностью лучится,
И природа-мать одна.
Человек ты или птица,
Хочет всем она добра.
Тут охота под запретом.
Никого не бьют под дых.
Добровольная диета.
Мясо только для больных.
Ходят женщины, как чудо.
Косы русы до земли.
Мужики покрепче дуба,
Сплошь одни богатыри.
Наркоту, табак не курят,
Пьют вино, не суррогат.
Захмелеешь, не осудят,
Только скажут : «Слабоват».
Отведут к крыльцу родному,
К раскрасавице-жене.
Нет жены, тогда к зазнобе,
Если ты ей по душе.
Партий нет, а клубов разных,
Неформальных целый хор.
Всё решают сходы граждан.
Дважды в год идёт Собор.
Делегатов труд бесплатный.
Им наград любых важней
Не присутствие во власти,
А признание людей.
Власть народ свой слышит чётко.
Коль не так, напомнит он,
Что она – не кнут, не плётка,
А доверье и закон.
Ни бандитов нет, ни бедных,
И коррупции ни-ни.
Им на всём на свете белом
Нет милей своей земли.
За бугор не убегают.
Честь Державы берегут.
Не грозят и не пугают,
Но отпор врагу дают.
Веру чтят. Но каждый волен
Верить в небо иль в страну,
Солнца свет, в святую воду
Или просто в тишину.
Деток рой. Сады и школы –
Всё бесплатно. Нет проблем.
Старость чтят и ценят годы
И живут две сотни лет.
Где-то в дальней деревеньке
Жил старик один чудной.
Утром встал, глазам не верит :
Он ли это, молодой.
Опечалилась старушка :
«Для него теперь стара.»
Что-то ей шепнул на ушко,
Улыбнулась вмиг она.
И сама помолодела,
Хочет доченьку родить.
А потом ещё два деда
Стали в молодцах ходить.
Захотелось пошептаться
С дедом тем и не при всех,
Но верблюд стал спотыкаться,
И проснулся я на грех.
…Если спросят о морали,
Промолчу. И мне важней,
Как старушку с дедом звали.
Не узнал я, дуралей.
ДЕВИЧНИК
Пять девчат сошлись на даче,
Вспомнив школьные года.
Спор зашёл вдруг об удаче,
С кем любезнее она.
А ещё о женском счастье,
Бабьей доле и пути,
С кем общаться, где встречаться,
Как парней с ума свести.
- Мне немного в жизни надо:
Дом, семья, детей троих,
Мужика незлого нрава,
И чтоб был он не старик.
– Философия наседки,
Сядь в гнездо и вей уют.
Надо жить нахальней, девки,
Ярко, жарко, как салют.
Коль давать, так не бесплатно
И на срок, не на всегда.
Жизнь не очень деликатна,
Хочет жахнуть задарма.
– Больно ты крутая стала,
В школе скромницей была.
Я, подружки, так сказала б:
Жить нельзя без божества.
Верить надо в честь и в дело,
В свет души, а не лица.
Быть супругой лучше деда,
Чем младого подлеца.
– Ну уж, Милка, ты загнула.
Дед в постели не речист.
Вон мой Сашка, днём зануда,
А вот ночью экстремист.
Секс нам нужен до зарезу.
Мы от Евы род ведём.
Лягу спать с головорезом,
Лишь бы он горел огнём.
– Ты, Маринка, всё такая ж.
И горишь, и счёт ведёшь.
А совсем не понимаешь
И, наверно, не поймёшь.
Есть любовь. Она от Бога.
Пусть один, но свой, родной.
У тебя партнёров много,
А любви нет никакой.
- Что любовь? Одни мигрени.
Мужикам нужна ль она.
Наши голые колени
Им дороже, чем душа.
И в кого теперь влюбляться,
Коль кругом сплошь пошляки.
Выпьем что ль. Хочу нажраться.
Пусть все сдохнут мужики.
- Ну зачем так, Клавка. Что ты?
Пусть живут. Настанет срок,
И к тебе придёт охота
Лечь к мужчине под бочок.
Мне, хотя уже под тридцать,
Но ещё не сорок пять.
А потом, как говорится,
Стану ягодкой опять.
- Что ты, Груша, молчалива?
А была, что ручеёк.
И глядишь, куда-то мимо,
Словно ищешь кошелёк.
- Говорить я не хотела.
И такое дело вот :
Я, подружки, залетела,
Делать надобно аборт.
Рудик, гад, платить не хочет,
В загс, понятно, не зовёт.
Пьяный был вчера. Хохочет:
«Я люблю большой живот».
- Не боись. Чуток поможем.
Гинеколог мне родня.
Надо быть поосторожней,
Когда лезут на тебя.
- Да пошли они все в баню.
Ну, Алёна, разливай.
И за нашу долю бабью
Всё до капли выпивай.
Песнь запели. Не взлетела.
Разучилась, знать, летать.
А душа тепла хотела,
Только где его тут взять.
Свечерело, и Людмила
Всех к машине повела.
Разместились молчаливо,
Поскупились на слова.
Город встретил неприветно,
Даже здравствуй не сказал.
Дождь накрапывал, и ветер
В губы хладно целовал…
КЕНГУРУ
Шёл вчера я по асфальту,
Вдрызг размытому весной,
Нёс домой аванс по факту,
Что остался от пивной.
Спотыкался, но не падал,
Сам себя я поднимал.
А земля, она родная,
Прикоснулся, крепче стал.
Вечер хмурил бровь. Темнело.
Фонарей ленился свет.
Мне душа чего-то пела.
Я ей тоже пел в ответ.
Вдруг навстречу с полумрака,
Там, где баня на углу,
Сиганула не собака,
А нагая кенгуру.
Высока, но узкоплеча,
И фигурка будь здоров.
Сразу видно, издалече,
С австралийских берегов.
Встала в рост и к верху лапы.
Кенгурёнок в сумке спит.
Уж не сватает ли в папы,
Очень влюбчиво глядит.
У меня батон был хлеба.
Отломил, даю кусок.
Протянула лапу. Съела.
Подал голос и сынок.
Словно маленький ребёнок,
Плачет, слёзы звонко льёт.
Стало жалко до печёнок.
Он в чужом краю живёт.
Хлеб отдал им весь до корки.
Не подумайте, что вру.
Вдруг гляжу, бегут с пригорка
К нам ещё два кенгуру.
И похоже, из кутузки,
Где сидели за разбой.
Мне с акцентом, но по-русски:
- Кошелёк давай нам свой!
Достаю. Куда деваться.
Стали делать пересчёт:
- Тут всего лишь триста двадцать,
А должно б лежать пятьсот.
Стали шарить по карманам,
Десять р. ещё нашли.
Но достаточно гуманно
Отказались брать : «Иди!»
Но надолго не хватило
Им учтивости такой,
И бутылку не кефира
Взяли нелюди с собой.
Что не тронули, спасибо.
Хоть иду пустым домой,
Жив зато. Причём, в России,
Не в Австралии чужой.
Что нам делать там вдали
Кенгуру у нас свои…
СТАРОСТЬ-НЕ РАДОСТЬ
Куда бы мне спровадить старость?
Продать кому, снести в ломбард
Иль подарить, содеяв гадость,
Тем, кто приветствует поп-арт.
Купил на рынке место с краю
И рекламирую товар.
«Купите, граждане, - взываю, -
Иль принимайте его в дар.»
Две девоньки пришли, студентки,
Что канареек говорок:
«А можно сделать ли конфетки
Из Вашей старости, дедок».
«Конечно. Так же и грильяж.
Легко, без всякой проволочки.»
«Зайдём поздней. Сейчас на пляж.
Погреем задницы и почки.»
Сегодня молодость остра.
Дай палец, руку покусает.
И деда с бабкою она
Всегда ли нежно величает.
А вот и тётенька идёт.
«Почём старинность? – вопрошает.-
Мужик по-чёрному мой пьёт
И даже руку поднимает.»
«Ну а причём тут мой товар.
Я что-то плохо понимаю.»
«Да скверно дома. На базар
Пришла. Душою отдыхаю.
Не покупать, поговорить.
А старость слову не помеха.
Могу и деда полюбить,
Лишь бы куда-нибудь уехать…»
Вертлявый парень под хмельком
И рыжеватый, шепелявый:
«Посём товар? Он не с дуском
Да и похосе, сто дырявый.»
Нет, продавать, не покупать.
Услышишь многое впервые
И лучше станешь понимать
Разноязычие России.
Кавказец рослый прислонился:
«Давай куплю за штуки три.»
И я немного удивился:
«Серьёзно или шутишь ты?»
«Шутить мне некогда. Торгую
Я сам давно и с детских лет,
И цену ставлю не вслепую.
Ты продаёшь её иль нет»?
«Зачем тебе она, почтенный,
Скажи, пожалуйста, то мне».
Помедлив, он : «Кавказ наш древний
И седина у нас в цене.
К тому же озеро есть Рица.
Нырнул старик, а вышел юн.»
«А мне нельзя ль омолодиться?
Поеду скоро я на юг.»
«Да нет, ты крови не кавказской.
У нас свой мир и божество.
И Рица тем лишь дарит ласку,
С кем кровное у ней родство.»
«Ну что, ударим по рукам,
Или ещё тебе прибавить?»
«Да нет, простите, старика.
Я пошутил. Тоска съедает.»
Нахмурился, в лице меняясь:
«Кавказ не чтит острот таких.
Стерплю на этот раз. Но знаешь,
За подставное бьют под дых.
Надумаешь продать, отыщешь.
Я здесь с темна и до темна.
Могу ещё добавить тыщу.
Подумай лучше, старина».
Я понял, что перестарался,
Зашёл вслед шутке далеко.
И быстренько домой собрался,
Пока на улицах светло.
Дошёл до дома без потери.
Глотнув винца, стал рассуждать:
К чему торги и канители,
Зачем мне старость отдавать.
Своя, родная вся до корки,
Разлива русского, крепка.
Не буду делать с ней разборки,
Во всяком случае, пока.
Поладим, сблизимся, сойдёмся,
Договоримся. Всё ж свои.
Без чуда Рицы обойдёмся,
Живём у Волги, чай, реки.
Давно мечту-сестру лелею:
В Крещенье в прорубь сигануть.
И верю, что помолодею,
Да не решаюсь всё нырнуть…
ПАТРУЛЬ
Зима под старость одурела
И жжёт в печах и на кострах
Дрова, слова, рассказы Брема
И ноты, что писал сам Бах.
В огонь бросает всё, что мило
И дорого душе моей.
Иду костров зловещих мимо,
А погасить их ты не смей.
Широкоплечие морозы
Стоят в доспехах ледяных.
И не узоры, а угрозы
На лицах красных и немых.
Хотя от пламени и тают,
Но не отступят ни на шаг,
Как самураи, погибают
С улыбкой сладкой на устах.
Зашёл к приятелю на дачу.
Он том Мольера в печке жжёт,
Потом ещё к нему в придачу
Роман бросает «Идиот».
-Ну ты, злодей, рехнулся что ли,
Как поднялась рука твоя?
-Да всё старьё, в пыли и в моли.
Бери, коль хочешь. Вот Золя,
Марк Твен и Пушкина два тома,
Есть электронный вариант,
Библиотека также дома,
Хотя нет времени читать.
Я взял, конечно. С грузом добрым
Домой пошёл, а тут патруль:
Морозы злые, словно кобры,
Остановили, встали вкруг.
-Ты что несёшь? Указ был строгий
Все книги жечь наверняка.
Поотморозить тебе б ноги,
Да ладно уж, простим пока.
Изъяли ценности. Кидали
Поочерёдно их в огонь.
Страницы таяли, сгорали
В красе горючей и нагой.
Сняв шапку, молча я внимал
Их угасаньям благородным
И очень плохо понимал,
Случилось что с родной природой.
Быть может, это всё во сне
Пришло, причудилось, явилось,
И дело вовсе не в зиме,
В самих нас что-то изменилось…
ОРЁЛ
Орёл над городом летел,
С маршрута сбившись почему-то,
И с любопытством вниз глядел,
Как просыпался люд под утро.
Он думал : «Что за суета.
Как люди ныне потускнели,
Не смотрят даже в облака.
Спешат и гонят дни, недели,
Года, угрюмые века.
Всё на ходу, скороговоркой,
И губят реки, и леса,
Поля и милые пригорки.
А раньше смотришь: под крылом
Земля как яблоко румяно,
Девчата ходят за селом
С лицом царевны Несмеяны.
Глядишь, любуешься красой,
С небес захочется спуститься,
Обнять крылом и взять с собой.
И человек сродни нам, птицам.
Мне дед говаривал седой,
Что люди в древности летали,
Имели крылья за спиной,
Роднились с горными орлами.
Потом случился поворот,
Земли и неба катаклизмы.
Их кто-то проклял, Бог иль чёрт,
Лишив и крыльев, и харизмы.
Ополоумели совсем,
Со златом дружат и войною.
Им стал решеньем всех проблем
Зловещий пламень над Землёю.
Труднее стало нам летать,
Кругом преграды и подвохи.
Хотя на гербах многих стран
Мы вроде символов эпохи»
Орёл задумался, отвлёкся.
Внизу белел аэродром,
А самолёт стрелой пронёсся,
Задев его своим крылом.
И турболентные потоки
Орла под двигатель снесли.
Мотор заглох. Пилоты взмокли,
И чёрный лик глядел Земли…
ВЫБОР
- Под наше знамя становись,
Что братской кровушкой омыто
И пулями насквозь пробито.
- Нет, мне милей иная жизнь
Без битв, без крови, без штыка.
Пусть будет мирно и красиво.
А главное, чтоб справедливо.
И станет счастлива страна.
-А мы за что на бой идём?
Само к нам счастье не прильнётся.
И радость в руки не даётся.
Сражаться надо за неё.
- Там, где война, всегда беда.
Её у нас и так немало.
И злоба нам не помогала,
Страдала от неё страна.
Не по пути нам, знать. Прощай.
И сам бы ты не торопился.
- Да нет, постой. Ты провинился.
К стене затылком, брат, вставай.
С улыбкой встреть последний час.
С тобой в словах, гляжу, не сладить,
Но одного патрона хватит.
Тот, кто не с нами, - против нас.
- О нет, согласен я вполне
Под знамя встать с тобою рядом.
- Тогда вперёд и мерным шагом
Навстречу утренней заре.
Не сделать выбор без ума
Тем, у кого его нема,
Приходится приказывать,
Патронами доказывать…
ДИСПУТ О СЕДИНЕ
- Привет, сосед. Не помешал?
Чего насупился и киснешь.
Принёс тебе рябины кисти,
С морозца. Закусь хороша.
- Живём по возрасту, погоде.
А на дворе уже зима,
И ей по нраву седина,
Она в стране сегодня в моде.
Бабусей, дряхлых стариков
Намного больше, чем детишек.
И старости у нас излишек,
Она растёт, как снежный ком.
Рать пенсионная берёт
И города, и поселенья.
Теснит младое поколенье,
Ему простора не даёт.
Пристанет тётка к молодому
И выйдет замуж за него,
А деток нету всё равно,
И не прибавится народу.
А молодым лишь секс, вино,
Чтоб без детей и без проблемы.
Не яблок Змей несёт для Евы,
Контрацептивов полкило.
Гражданский брак удобен вроде,
Нет обязательств никаких.
Любовь лишь только на двоих,
А третий будет к непогоде.
Что материнский капитал?
Наполовину виртуален
И бабе на руки не даден.
Он как бы здесь и где-то там.
Народ не в небо, вниз глядит.
Седеет Родина, редеет
И полюбить всерьёз не смеет.
Вдруг старика на свет родит.
- Ну больно ты сегодня злой.
Гляди вон солнышко играет
И нас зимой не забывает.
И во дворе твоём ребята
Слепили бабу. Нос-морковь.
А где морковь, там и любовь,
К тому же сладкая, приятель.
Нахмурив брови, жить нельзя.
Дружить с улыбкой, солнцем надо.
Пусть жизнь твоя не шоколадна,
Другой не будет у тебя.
Всему и вся есть срок и время,
И в каждом возрасте свой цвет.
Важней, не сколько тебе лет,
А чтоб душа светло горела.
И дед во внуке общность ищет,
А мудрость юности – не тать.
Своя во всём есть благодать
И в нашем сходстве, и в различье.
К лицу России седина.
Она, седея, молодеет.
А что любить пока не смеет,
Знать, не пришла ещё пора.
Поправится душой народ,
Окрепнет телом, вспомнит россов.
И стариков своих не бросит,
И деток на руки возьмёт.
-Сладкоречив ты, дорогой.
Уж не схватил ли диабета?
По стопке выпили два деда
И продолжали диспут свой…
ТРАЛИ-ВАЛИ
На скамейках трали-вали
Собирались мужики
Да чесали языки.
Речи пивом запивали,
Наше время обсуждали.
- Новый век, хоть и речистый,
Но неласково глядит.
Добрый день не говорит
Да и на руку нечистый.
-Есть ещё одна проблема :
Всё стащили за бугор.
Новый век – не просто вор,
Это мафия, система.
-Мы спешим судить подчас.
Надо глубже разобраться.
Суть, наверно, в том есть, братцы,
Что берёт пример он с нас.
И дела сегодня плохи
Потому, что мы дурны.
Люди веку не рабы,
А творцы своей эпохи.
Надо время оседлать,
Натянуть сильней поводья.
Человекоблагородье
Нужно в каждом воспитать.
-Где ты видишь благородство?
Лицемерие, разврат.
И с экранов слышим мат,
Ныне ценится уродство.
-Всё, что есть, оно от Бога.
Спорить с веком не резон.
Лезть не надо на рожон.
Будь скромней, не требуй много.
- Да куда уж тут скромней.
До зарплаты не хватает,
ЖКХ – змея кусает.
Нету средств учить детей.
-Справедливости нема.
Кто ворует, тот в зените.
Тут нельзя, как не крутите,
Обойтись без топора.
-Прошлый век кормил раздором.
Много ль сделал твой топор?
Нужен мирный договор
Между властью и народом.
-Ну а где народ, скажи.
Он на выборы не ходит.
А вот власть нас за нос водит,
Топит в жёлтом море лжи.
-Кто виновен? Делать что?
Жить кому на свете краше?
То вопросы вечны наши.
Нам решить их не дано.
-Нас вокруг одни враги,
А друзей совсем немного.
Нет у нас пути иного,
Как согласие найти.
-Где ж его теперь найдёшь,
Если пропасть между нами.
Кто-то едет на Маями,
Ну а ты сухарь жуёшь.
-Депутаты жрут да пьют
С олигархами в обнимку.
Их бы в Волгу, на срединку,
Сбросить с лодки, пусть плывут.
В ней сейчас водичка жжётся.
Может быть, тогда поймут,
Что такое честный труд,
Русским людям, как живётся.
-Злопыхательства не надо.
И пора понять, друзья.
Рая ждать в России зря,
Лишь бы не было в ней ада.
Дождь идёт, пора домой.
Поболтали, стало легче.
…Шёл народ, сутуля плечи.
День кончался выходной.
Все скамейки опустели.
Трали-вали не слышны,
О судьбе своей страны
Речь закончить не успели…
БУЛЬДОГ
Вчера оратор на дороге
Мне повстречался, держит речь.
А морда красная, как печь.
Таких не трогают бульдоги.
Родство, наверно, чуют душ,
Хотя какие у них души.
Его я без вниманья слушал,
И он гортанил на ходу :
-Сначала правили германцы,
По-русски плохо говоря.
Затем вы сбросили царя,
Точней не вы, а иностранцы.
Потом приходят комиссары
И ставят ноги в стремена.
А вам не дадено коня,
И локотки опять кусали.
Славянский вечен будет спор.
На трон варягов призывали.
И ныне вы умней не стали,
Да и холопы до сих пор…
Не знаю, как сама рука
Взвилась, ударила со злостью,
С бульдожею знакомясь костью,
И смолкли скверные слова.
Я путь в безмолвии продолжил.
Он, может быть, и в чём-то прав,
Но разбираться в этом нам.
И это дело не бульдожье.
ВОРОБЕЙ
– Мне двадцать лет всегда мешали.
Я старше был на столько лет
Всех тех, кого любил иль нет
В конце пути или в начале.
Мне сорок лет, а ей лишь двадцать.
Мне пятьдесят и тридцать ей.
Ты прыгаешь, как воробей,
Чтоб старцем ей не показаться.
Ну а когда за шестьдесят,
Воробышку ещё труднее.
Душою, вроде, молодеет,
Охота в небе побывать,
Да крылья что-то не летят.
-А если, брат, ты отлетался,
Зачем жениться вдруг собрался?
-Ей двадцать только. Хороша.
И крылья вылечит она.
-Ну да, конечно. Не вопрос.
Не воробей ты, а барбос.
-А я готов барбосом стать,
Чтоб с нею в небе полетать…
-Тогда в созвездье Пса лети.
Тебе счастливого пути
-Я не сказал, что мы родня,
Невеста – это дочь твоя…
ТОПОР НАД ГОЛОВОЙ
Когда у вас над головой
Висит топор и смотрит люто,
Навряд ли будет вам уютно,
Пусть даже ты мужик крутой.
Не люстра всё-таки, не шар,
Не звёздочки или цветочки.
Разрубит враз до самой почки
Один сорвавшийся удар.
Уйди в сторонку от греха
И не испытывай судьбины.
Топор висит не для картины.
Он предназначен для врага.
Пусть пред тобой вино и яства,
На стул другой старайся сесть.
Хотя чуток уронишь честь,
Но сохранишь своё хозяйство.
Да нет уже свободных мест,
И стол трещит от перегрузки,
Пир широко идёт, по-русски,
И полковой гремит оркестр.
Топор качается, глядит.
К нему пристало любопытство,
Пришло желание напиться,
И разыгрался аппетит.
Почто вам так не повезло
И насолить кому успели?
И недопили, недоели.
А вот остаться не слабо?
Виновен кто? Как быть? И вновь
Всея Руси встаёт дилемма:
То есть вино, но нету хлеба,
Хоть нет войны, а льётся кровь.
И стол накрыт, но не для всех.
Богатства блеск, а рядом нищий.
Куда идём? Чего мы ищем,
В какой ещё впадаем грех?
Над нами вечно топоры
Висят нескладно и сурово.
Не говорят пока ни слова,
Но до поры всё, до поры…
РАССКАЗ
Всё перечёркнуто не раз,
И на листах одни поправки.
А близится конец тетрадки,
Где о тебе идёт рассказ.
Опять с утра вошёл в азарт,
Кромсаешь так и эдак строчки.
А это ведь твои денёчки,
Поосторожней с ними, брат.
Пусть жизнь – рассказ, но только знай,
Что вряд ли ты его создатель,
А лишь всего повествователь.
Читай с почтеньем, не чёркай…
У ПРОРУБИ
Славянского базара площадь,
Многоголосие её,-
То бабы сельские полощут
В декабрьской проруби бельё.
Мороз и пар от спин горячих,
Валёк взлетаёт и поёт,
Как будто кречет он парящий
И белых уток сверху бьёт.
Замах – удар, короткий, влажный,
И только слышно: чок да чок.
Знать, кречет тот – стрелок отважный
И целит точненько в висок.
Бельё стыдится и винится,
Вздыхает, мается в руках.
Вся раскраснелась молодица,
Пылает пламень на щеках.
Всей нерастраченною страстью
За эти хилые года
Она вальком взмахнёт и хряснет,
И вздрогнет в проруби вода.
Муж пьёт. К тому ж ещё и хворый.
С войны остался табачок.
Над ним уже кружится ворон:
«Не нагулялся ль , мужичок?»
Жених её, милёнок пылкий,
В сорок втором на поле лёг.
Свекровь ворчит, ребёнок в зыбке.
А ты не хмурься, бей, валёк.
Замах – удар короткий, влажный.
И только слышно: чок да чок.
Война прошла, везёт не каждой,
Чужой б попался мужичок…
КАССИРША
Палисадник, угрюмый забор,
Возле леса запряталась дача.
Банда вынесла здесь непростой приговор:
Кассу взять и кассиршу впридачу.
Вожаку та особа по сердцу пришлась,
Высока, черноока, азартна.
Порешили её вместе с кассой украсть,
А потом разыграть уже в карты.
Был налёт белым днём. Лёг охранник сперва.
Сели на пол, потея, клиенты.
Знала толк в своём деле лихая братва,
Разряжать не пришлось пистолеты.
Но промашка была тут одна впопыхах.
Та кассирша немало умела.
Вожака саданула со всей силою в пах,
В карате она пояс имела.
И ещё два удара смертельные ног,
Уползали братаны к порогу.
Но какой тут порог. Был недобрым к ним Бог,
Встал охранник и поднял тревогу.
И уже на суде, хрипловато дыша,
Сквозь решётку глядя на милашку:
-И не так уж она, эта … хороша,
В общем, дали мы, кореш, промашку…
ЗА ОКОЛИЦЕЙ
За околицей дева молится
И у неба просит любви.
За околицей той знакомятся
Речка талая да ручьи.
Что ж ты, милая, так доверчива,
Он заезжий стрелец-удалец.
Ну а ты уже с первого вечера
Убежала бы с ним под венец.
С каждым днём были встречи всё радостней,
И с прохладой стыдливой ручья
Пригубила ты спелой сладости,
Бабью долю свою обретя.
Будет доля та невесёлая,
Он уедёт, письма не пришлёт.
И пойдёт по селу: «Непутёвая,
Нагуляла где-то живот».
Скажут дома в сердцах: «Будь ты проклята».
И пойдёшь ты к реке в полусне.
Полынья посредине широкая,
Там спокойнее будет на дне.
Но толкнёт тебя тёплою ножкою
Твой сыночек под сердцем твоим,
И вернёшься обратной дорожкою,
Не одна уж пойдёшь, вместе с ним.
Ждать не станешь ты чьей-либо милости,
Поднимать сына будешь одна.
Попадёт он потом в знаменитости,
Его имя узнает страна.
Под годами – снегами отвесными
Побелеет твоя голова.
Сын приедет с красивой невестой,
Ты такой же когда-то была.
Только судьбы у вас непохожие,
И любовь не всегда – беда.
У кого-то – дожди прохожие,
Для кого-то – в небе звезда.
За околицей дева молится
И у неба просит любви.
За околицей той знакомятся
Речка талая да ручьи.
КУЗНЕЦОВО
Не где-нибудь в дали чужой,
Где море шепчет бирюзово,
А на земле своей родной
Живу в деревне Кузнецово.
Здесь летний отпуск провожу.
Река и лес. Скупые грядки.
С ежом Пафнутием дружу,
Он любит всякие подарки.
Сгущёнку в блюдечко нальёшь,
Всё слижет в раз без промедленья.
Ну а потом товарищ Ёж
Попросится в стихотворенье.
Тетрадку нюхает, сопит,
Как будто буковки читает,
И делает учёный вид.
Ну как его там не оставить.
Винца налил ему пять грамм,
Обиделся, ушёл в развалку.
Подумал, видно: «Экий срам.
В годах, а тянет всё на пьянку».
Живу по солнцу: лёг с ним, встал.
Поскольку провода стащили,
То света нет. А мух навал.
Мочу в сортире, как учили.
Соседи – дачников семья.
Они московские артисты.
И рядовые, как и я.
Совсем не графы Монте-Кристы.
Корят престольную свою
За шум и бешеные ритмы.
-А здесь спокойно, как в раю.
Живи, дыши, читай молитвы.
Потом уедут в «шевроле,»
И я без них чуток скучаю.
Рай ближе всё-таки к Москве,
Верней, Москва поближе к раю.
И сам недолго задержусь.
Пойдут дожди, и нет дороги.
Ну а пока босой хожу,
Росою умываю ноги.
Здесь старожилов только два,
Прасковья – бабка, дед Егорий.
Хотя не рядышком дома,
Но заходить привыкли в гости.
Им в радость свежий разговор,
Соскучились по слову в зиму.
Пьём чай с черникой, деда сбор.
И хлеб едим не магазинный.
Всё натурально. Свой товар.
Пять вёрст до ближней остановки.
Дед приспособил самовар.
-Попробуй нашей самогонки.
Гоню из ягод. Спирт – первач.
И не чета казённой водке.
Здесь жил на даче как-то врач,
Мне говорил: «Пей в день по стопке».
Мензурки нет, и пьём на глаз,
А иногда и с перехлёстом.
Спиртное – это вам не квас.
Тут регулировать непросто.
Года берут уже своё,
Скупее стали на подарки.
Спина прихватит. Сердце жмёт.
Но помогают наши травки.
Да банька с веничком, парком.
Себя похлещешь, не жалея.
Кто с русской банею знаком,
Он и душою веселее.
Ну как там в городе? Мои
Совсем не пишут, оглоеды.
Иван в разводе. Пьёт, поди.
А Настя с внученькой не едет.
-А у меня и внуков нет,
Да и прошли уже все сроки.
Спасибо, что привёз конфет.
Мои любимые, « Коровки».
Пойду уже . Доить пора.
Заждалась Машка. Будет ссора.
Ты забегай, милой, с утра,
Попробуй молочка парного.
Она у ней позлее пса.
Не скажешь здравствуй, забодает.
Уставит рыжие глаза,
Как будто про тебя всё знает.
Я с ней почтителен, не скуп.
Сухарик дам, а то конфету.
Всё ест с достоинством из рук.
Гляди, попросит сигарету.
У деда живность – пёс и кот,
Всегда с улыбкою встречают.
Коммуникабельный народ.
Хвостом вильнёт: «Садитесь к чаю».
Чуть зазевался, Васька-плут
Тотчас залезет в твою чашку.
Пёс Иннокентий – баламут
Конфету съест, потом бумажку.
-Два мужика. Почти годки.
Мне с ними явно подфартило.
Без них бы умер от тоски,
Нам жить нельзя без коллектива.
Продолжит сказ душевно дед,
Хлебнув глоток совсем не чая:
-Деревне нашей много лет.
Ещё при Рюриках стояла.
Мечи ковали кузнецы
Для княжеской дружины,
Подковы, шпоры, бубенцы.
Отечеству служили.
Из рода в род, из века в век
Не затухали горны.
А вот гляди, мил человек:
Один пустырь сегодня.
Деревня русская страну
Кормила и поила.
А час пришёл и на войну
Пошла и победила.
Куда ни глянь – всё сельский счёт,
В любое года время.
Шёл строить города народ.
Откуда? Из деревни.
Общиной жили, и колхоз
Был ей вполне знакомый.
Ну как же так, пускать в расход
Бытьё своё, исконно.
Всё гонят лес и нефть, и газ
И о себе лишь помнят.
А то, что будет после нас,
Лишь ветер знает в поле…
Проводят дед и пёс меня
До плачущей калитки.
Светает. Тихая заря
Похожа на поминки.
… На днях Егор сообщил в письме:
-Прасковью схоронили.
Забрали ангелы к себе,
А про меня забыли…
РЯБИНА ПОД ОКНОМ
I
Под окном цветёт рябина,
Умывается дождём.
И скрипит под ветром дом,
Помня старые обиды.
Заовражье. Пять домов…
Старики, верней старушки.
Покосились их избушки,
Но пока надёжный кров.
Он один здесь молодой.
Бобылём живёт и молча.
Нелюдимый Петька Колчин
И себе едва ль родной.
Двух волчат нашёл зимой.
Умерла их мать-волчица.
Может всё в лесу случится.
Схоронил. Сирот с собой.
Поит, кормит и купает,
Словно маленьких детей.
Любит больше, чем людей,
И язык их понимает.
И они в ответ ему
Платят лаской и отвагой.
Рвут обои и бумагу,
Всё берут на зуб в дому.
Подрастут. Там жизнь подскажет.
Может, в лес, но не на цепь.
Брать не станет на прицел,
Даже если и прикажут.
За спиной приказов много.
Он обстрелянный солдат
Но попал в кромешный ад
Знать, прогневал чем-то Бога.
II
Бойня в Грозном. Танк дымился.
Пашка Грач подставил их.
Раздавили в один миг.
Полк как будто испарился.
Заблокировав колонну,
Били в лоб со всех сторон.
Генерал пугал ворон,
А не строил оборону.
У душманов козырь свой.
Местность знают. Плюс разведка.
И стреляют очень метко.
Был Кавказ всегда крутой.
Обгорел и весь в крови.
Но уйти не смог свободным.
Взяли в плен. Попал и взводный.
Да ещё десятка три.
Увезли в аул нагорный,
Разбросали по домам.
Хлеб и воду как рабам,
И работай, вол покорный.
Сам хозяин боевик,
Приближённый у Хаттаба,
Бородатого араба.
И работать не привык.
А хозяйство будь здоров:
Две отары, свиноферма.
Три жены. Одна же стерва
Косит глаз на мужиков.
Взводный, крепкий, рыжеватый,
Приглянулся ей, видать.
Уложила как-то спать
Не в сарае, на кровати.
А беда, она лиха,
За собой другую водит
И тебя опять находит
Беспардонно, как блоха.
Тайну вскрыли. Доложили.
Жёны были не дружны.
Не успел надеть штаны,
Автоматы разрядили.
Отвезли тела на свалку.
Абдулла спокоен был,
Трубку чёрную курил
И длиннющую, как палка.
На допрос Петра позвали
Да прикладом по спине.
-Вроде ты не лез к жене.
У меня ещё две крали.
Молодой, ещё сорвёшься,
И захочется в постель.
Снова будет канитель,
Новых жён не напасёшься.
Так и быть. Прости, Аллах,
Что потворствую неверным.
Будешь ты, наверно, первым,
Кто принял у нас ислам.
Даст согласие имам,
С ним в походах мы сроднились,
За Кавказ и веру бились.
Ты теперь послужишь нам.
Дочку старшую возьмёшь.
Подойди сюда, Роксана.
Погляди, краса какая.
Дом, семью здесь заведёшь.
И живи. Кавказ не гонит,
Если ты пришёл с добром,
А не с танковым полком.
Сожжены твои погоны.
Что молчишь? Какая честь!
-Не могу. Крещённый я.
Православная семья.
И невеста дома есть.
С детства не разлей-вода,
В школу за руку ходили.
И пока не схоронили,
Настя у меня одна.
-Вот шакал. Какой плевок.
Я с душой, а он мне в спину.
Раздавлю тебя, как гниду,
Тварь неверная. Щенок.
-Воля Ваша. Как угодно.
Ты хозяин, я холоп.
У меня клеймённый лоб.
А душа, она свободна.
Вас обидеть не желал.
И за честь скажу спасибо.
Но за мной ещё Россия,
Я присягу ей давал.
-Да закрой свой грязный рот.
Проверял тебя на вшивость.
Свадьбой вряд ли завершилось.
В чистоте блюдём мы род.
Гонор твой, гяур славянский,
Так вот просто не сойдёт.
Будем делать самолёт,
Наш особенный, кавказский.
Без пропеллера летает,
Баб и девок не клюёт.
Утром рано не встаёт
И цветы не поливает.
Сохраняй, носи на славу.
Мне за жён спокойней так.
Напросился сам, дурак,
Молодцам моим в забаву.
Дал команду. Псы явились.
Били зверски. Что он мог?
Сняли брюки. Наглумились.
Полоснули между ног.
Тут не кость. Нож гладко режет.
Кровь фонтаном. Боль и шок.
Лекарь йодом чуть прижёг,
Замотал бинтом несвежим.
Трое суток Пётр валялся
В лихорадке и в крови.
Шла гангрена, пузыри.
И хозяин напугался,
Что зараза в дом припрётся.
Приказал свезти в овраг.
-Пусть решает всё Аллах.
Раб без солнца обойдётся.
III
Сколько дней во тьме сырой
Пётр лежал, он сам не помнит.
Кто пришёл тогда на помощь,
Свой ли Бог или чужой.
Как очнулся: небо, скалы,
Зверь глядит глаза в глаза.
И как будто в них слеза
Языком врачует раны.
Он шершавый, как наждак.
И щекочет, и ласкает.
Пётр лежит, не понимает,
Кто прислал сюда собак.
Встать не может. Не прогнать.
Не промолвить даже слова.
Зверь даёт тепло живое
И вздыхает, будто мать.
Не собака, понял вскоре.
Мать – волчица без щенков.
Молоко течёт с сосков.
У неё своё, знать, горе.
И воцарствовал инстинкт.
Зверь роднился с человеком,
С древним предком, дальним веком.
Жизнь и горе на двоих.
Пил, сосал и не стеснялся,
Словно маленький щенок,
А точней сказать, сынок.
Так и на ноги поднялся.
Вспомнил римских близнецов.
Думал ли, что так случится,
И спасёт его волчица,
С человеческим лицом.
Мясо стал жевать сырое,
Куропатка, заяц ли.
Встал солдатушка с земли,
И домой пора герою.
Шёл к своим . Он чтил Державу.
Был хороший поводырь.
Чуял русские следы.
Точно вывел на заставу,
Но к ограде не идёт.
Встала тихо за кустами.
Вот и проводы настали,
И тоска её берёт.
Шрам у левого виска.
Чёрнобурой масти лисьей.
Взгляд под цвет осенних листьев,
Два опавшие листка.
Пётр хотел её погладить
И обнять. Поцеловать.
Отошла. Глядит, как мать.
Всё до капли понимает.
Часовые подошли:
-Кто такой, как зверь заросший?
-Колчин Пётр. Из третьей роты.
Из чужой иду земли.
IV
Повела судьба-печаль.
Госпиталь, врачи, палаты.
Что-то даже из зарплаты,
Целый год не получал.
Дембель. Дом. Куда деваться.
Мать умоется слезой:
-Ты, сынок, совсем седой,
А тебе ведь только двадцать.
Пётр несладко пошутил:
-Это, мама, снег Кавказа.
Очень влюбчивый зараза
И меня, знать, полюбил.
Может быть, весной растает,
В жизни всякое бывает.
Настя радугой вошла:
-Заждалась тебя, любимый.
…Ты глядишь как будто мимо.
Может, стала не нужна.
Иль нашёл уже кого,
И забыл, как мы дружили.
Нашу свадьбу отложили
До прихода твоего.
-Что, Настёна, так с налёту.
Торопиться ни к чему.
Побывал, мой друг, в плену,
И здоровьице ни к чёрту.
-А причём здоровье здесь.
Я зову не на работу
И дарю свою заботу,
И любовь храню, и честь.
Что сказать ей, как ответить.
Мол, калека, не мужик,
И остался только пшик,
Поезд есть, да нет билета…
Настя плакала и злилась,
Свадьбу всё-таки ждала.
Мать её к Петру пришла…
Всё в один клубок скатилось.
Не распутать, не порвать
И за нить не ухватиться.
По ночам ему не спится.
Догадалась, видно, мать.
Подошла, комок глотая:
-В церковь, Петенька, сходи
И врагов своих прости,
Что тебя во сне пытают.
Примирись с душой. Не жги,
Не казни себя, не мучай.
Ночь не спишь и днём, как туча.
И меня побереги.
Не сберёг. Ушла маманя.
Тихо сгасла, как свеча.
Не подставил ей плеча,
Не дождалась и вниманья.
Запил с горя. Шёл в кабак.
А потом завод прикрыли,
Обанкротили, скупили.
И теперь ИП «Бабрак».
Шеф – кавказец. Пахнет потом.
Шея бычья и крутой.
Чем-то схожий с Абдуллой.
Пётр ушёл. Стал безработный.
Как-то вдруг открылся сам
Кольке Белому по пьянке,
Как горел в подбитом танке
И под нож попал к врагам.
Про волчицу промолчал…
Пусть хранится в потаённом.
Тот поддакивал, кивал,
Но не очень удивлённо.
-Важно то, что ты живой.
Остальное всё вторично.
Я читал в журнале лично,
Есть протез теперь такой.
Надевай и всё в порядке,
И гордись своим конём.
Утром, вечером и днём
Делай вместо физзарядки.
Правда, цены нынче зверски,
В эконом бы надо класс.
Всё сегодня против нас,
Да и бабы стали мерзки.
От своей ушёл давно
И живу пока в покое.
Мужики, что кони в поле,
Им свобода как вино.
Жизнь теряла смысл и вкус,
Бормотала что-то глухо.
Даже с водкой было сухо,
Пётр тонул, как сухогруз.
Настю видел очень редко.
Как-то рядом с мужиком,
Ограничилась кивком.
Знать, обиделась и крепко.
Вспомнил, был у деда дом,
Где-то в Знаменском районе.
Сдал квартиру двум влюблённым
И в деревню с рюкзаком.
V
Отошёл, душой оттаял.
Лес полечит, если хвор.
И к тому же дедов двор,
Огород, хлопот хватает.
Приспособился, живёт
И хозяйством плавно правит,
Да с волчатами играет.
Разговорчивый народ.
С речки стылый ветерок.
Осень шла, ступая тихо.
Словно жёлтая зайчиха,
Глаз косила на восток.
А рябина шелестела
И стыдливо на ветру
Искупалась по утру.
С кем-то встречи захотела.
В дверь стучат. Открыл: она.
Настя, собственной персоной.
Не в ночах его бессонных,
Наяву и чуть бледна.
-Что глядишь? Не пустишь что ли.
Чай с дороги. «Проходи».
Сердце дрогнуло от боли,
Обожгло огнём в груди.
В дом зашла. На лавку села .
-Николай всё рассказал.
От меня зачем скрывал?
Знай, душа сильнее тела.
Что постель? Поспал да встал.
А любовь навек , до гроба.
Думала, что есть зазноба.
Бросил, мол, меня, предал.
Утопиться мысль пришла.
В храм ходила. Стало лучше.
Не гони меня, Петруша.
Я с ума сойду одна.
Сон на днях приснился странный:
Белый лебедь на реке.
Раненый плывёт ко мне,
Неприкаянный, желанный.
Что солдат ответит ей,
Мы давать прогноз не станем.
Двух людей в избе оставим
Посреди судьбы своей.
А рябина под окном,
Любопытная девица.
Всё краснеет и стыдится,
Но заглядывает в дом…
