Возрождение

Серое. Зыбкое. Пустое… Странный город. Ни домов, ни улиц, песок, скалы… Очень тяжело идти. Песок держит, затягивает и успокаивает, внушает безразличие и отрешённость.

Она блуждает здесь, в городе безвременья. Такая же пыль, как и всё вокруг. Бесцельно, бесчувственно, лишь потому, что есть и не может не быть. Тень среди теней, обречённых на вечность и нелюбовь.

 

— Ааа! — она орала так, что трещали перепонки у копошившихся рядом врачей, а стены, ободранные и грязные, с наслаждением хватали крики и швыряли обратно в судорожное тело, будто хотели взорвать его.

Она ничего не слышала, только помнила, что надо идти дальше. Дальше будет больнее. Но там, за пределом боли, ждёт он. И у него никого нет. Только она. Она и он. И боль на двоих.

Врачи как-то пытались помочь. Пытались вытащить хотя бы одного из них. Но эти двое смертельной хваткой держали друг друга. Можно было или спасти обоих, или убить.

 

 

Когда-то здесь летали бабочки, росли сосны, щебетали минуты, водопады дней, лет...

А потом время сбежало, засыпав песком, пылью… Она брела, брела ещё на что-то, возможно, надеясь. Она где-то глубоко-глубоко внутри своей оболочки помнила, что кому-то нужна. Помнить давалось тяжелее, чем идти.

 

 

 

— Господи! Если мне так больно, то каково же ему! Помоги ему, помоги, — повторяла она, уже без сил, без дыхания, но упрямо цепляясь за мокрые от крови простыни, воздух, надежды…

 

— Подождите. Сейчас …ещё чуть-чуть… ещё чу… — бумажный воздух сожрал слова.

 

Перед ней были руки. В руках — он. Синий, мёртвый… Она ничего не понимала, только страх и пустота. А вокруг — песок, пыль, безвременье. Она уходила.

 

Люди… Белые… в масках… чёткие движения, настороженно-сосредоточенные взгляды и жрущая всё тишина.

 

— Держи крепче… зажим… около двух литров… откачайте из лёгких… кислород…, — пресные субтитры, красными скальпелями по чёрной странице. Всё.

 

 

 

Он сидел на сером песке и отчаянно вертел головой: вправо-влево, вправо-влево. Странно, — пронеслось в голове, — странно. Она должна быть рядом. Без неё никак.

Он пошевелил одной ногой, другой — работают. Покрутил руками — всё в порядке. Попробовал встать. Получилось, правда, пришлось потрудиться — инструкции по управлению ногами не было, как, впрочем, и по остальным частям тела. Приходилось знакомиться с собой быстро, методом тыка.

Постоял, потопал, похлопал, пытаясь хоть как-то скоординировать себя.

— Надо идти. Найти её и быстро. Я опаздываю, — мысли в его голове носились сами по себе и разрешения не спрашивали. Они толкали вперёд, гнали, указывали направление.

Он сделал шаг, второй, ещё и… побежал, побежал, разбрасывая мёртвую пыль, задыхаясь от боли и одиночества.

 

 

Прислонившись спиной к холодным скалам, она сидела тихо, с обречённостью животного, которого ведут на бойню. Это была даже не тень, а слабый вдох-выдох, едва заметный, почти холодный. Идти было некуда да и незачем. Он, точнее его мёртвое тело, остался там, за песками и скалами. А ей туда не надо. Ей никуда не надо. Да её, собственно, и нет, почти нет…

 

 

Он ни разу её не видел. Ему не знаком её запах. Но он из мириад звуков может узнать её голос и голос её сердца. И он слушал. Летел над песками безвременья и слушал, слушал за пределом возможностей и понимания.

Много дней она хранила его покой и жизнь. А теперь исчезла. Просто взяла и исчезла? Нет, такого быть не могло. И он точно чувствовал, что она жива… пока ещё жива… и как долго она будет жить, зависит теперь только от него.

Страшно. Ему так страшно, что хочется зарыться в песок и плакать, звать на помощь, орать, раздирая воздух, разметая этот проклятый песок. Орать и орать пока хватит сил, пока не лопнут лёгкие и не разлетится всё его маленькое тельце, превращаясь в такой же серый и мёртвый песок, который пугал и затягивал.

И он до рези в лёгких втянул песочную пыль, захлебнулся её мертвечиной и с ожесточением, ненавистью и любовью заорал, выплёвывая кровавые сгустки страха.

 

 

 

То, что когда-то было человеком, теперь превращалось в песок, безликий, безразличный, собиравший в себя всех, кто когда либо попадал в город серости и пустоты, непреодолимый, безграничный, безвременный и вечный. Маленький песочный холмик… Один из… Очень скоро не станет и его. Разметёт, растащит, как падальщики объедки, развеет ветер, размоют слёзы… Тишина. Покой. Пропасть…

 

Пока ещё слабый, неровный, даже жалкий звук, опускался на серый город. Настойчиво, уверенно, сильнее и сильнее… Пока только несколько пылинок испуганно отползли и заметались, предчувствуя что-то… Но это пока… Звук приближался, накрывал, разрушал…

 

 

 

— Ого! Да он настоящий богатырь! Ты посмотри, посмотри… Да открой ты, дурёха, глаза. Ты слышишь? Слышишь? Как орёт-то, песня да и только. А какой огромный! Знаешь, сколько весит твой красавец.? Не знаешь… Да открой ты глаза. Вот ведь не нормальная…

 

Открываю глаза… Мне страшно. Не понимаю как оказалась здесь… Вокруг много людей. Ааа.., это же врачи, врачи… Они улыбаются и плачут. Я тоже плачу. Ещё не понимаю почему, но мне легко и светло. Кто-то добрый гладит по голове, согревает изнутри и шепчет на ухо ласково и заботливо.

 

— Да покажите вы ей наконец его! Эта ж блаженная нам всю больницу разнесёт. Чего ты плачешь, а? Смотри — во!

 

Я вижу протянутые ко мне руки. Они держат тебя. Маленького, ещё синюшного цвета, но живого… живого… и ты орёшь, орёшь! Боже, как же громко ты орёшь! Я готова слушать эту песню бесконечно.

 

Мы встретились. Я прижимаю тебя осторожно и навсегда. Мы рассматриваем друг друга. А врачи радуются, как дети, недоумевают, говорят — чудо. Да и пусть.

 

Мы-то с тобой знаем почему и как смогли выжить… сынок.