Вишня.

Улыбаешься.
Свет ловишь телом, зубами и даже ладонями —
и черешневый сок закипает меж прядей волос.
Ты без света пустой, хоть и взгляд — будто трепет листа селадоновый.*
Красотой поражающий всё, говоришь, что всем миром непонят ты,
и в душе одинокий, как старый и брошеный пёс.
 
Я ем вишню.
Так долго и слад-
ко; хотела солгать, что, мол, вкусная;
(ведь на деле — горчит, как и мой неумелый обман.)
но нелепо-тупая тоска надвигается поступью грузною:
правду эту гвоздём между глаз не вобью; не настолько бесчувственна.
Я ем вишню.
И косточек маленьких полный карман —
не плевать же на землю? — а всем наплевать на тебя-ненаглядного!
— Почему ты так думаешь?
— Просто такая вот жизнь.
Цвет черешни во лбу — не от правды; он стёк между мокрыми прядями;
Солнце красит лучами тебя, будто скульптор, грунтующий статую.
Эталон красоты; в лотерее был значимый приз.
...Гипс медовый шершавит глаза; на просвет, сквозь пропитанный терпкостью
одуряющей вишни густеющий воздух вокруг
я внутри вижу только лишь пыль, что кружится с забывшейся детскостью
в золочавистом танце под солнцем. Ты гасишь его своей серостью.
Ты такой же, как все, мой "непонятый обществом" друг.
Не пытайся вцепиться в мой взгляд — там плескается волнами искренность —
как бы мне намекнуть, что её бы ты знать не хотел?
Каждый может понять все те штампы, которыми якобы мыслишь ты —
парадигма в основе всего ведь проста, потому — общепризнана.
И прекрасная внешность в ней — значимо-важный задел.
Неосознанно пользуясь ей, и меня приманил на эстетику.
(вру себе, что “ищу вдохновение”, но это — фарс.
Установки — стандартны для всех; все ведутся, страдают, преследуют…)
 
Я ем вишню.
Багровый закат распалил мою склонность к патетике.
Вишня вяжет во рту; а черешневый мягкий атлас
яркой лентой блестит в волосах, на ресницах отдельными нитями,
по ладоням струится, въедаясь в белеющий гипс.
Солнце лижет тебя от и до; это слишком интимно-пленительно;
всё же ловишь мой огненный взгляд. Лишь бы душу пустую не вытянул
и не выудил в ней моих мыслей правдивых абрис.
 
///
 
...Ты нашёл в антраците зрачков всё, что скрыла в неловких движениях;
я натянуто-медная; волны эмоций — как дрожь.
Солнце падает в тёмную ночь с колесницы усталого Гелия**
вслед за ним утекает и кровь, что пролита руками Медеи***, и
ты вдруг скажешь отчаянно: «Этот закат был хорош...».
Разговор — не обрывки бумаг: ни на клей, ни на слёзы не склеится;
пустоту не заполнить ничем, что я в силах отдать.
Я предвидела всё, что сказал; не предвидела только — нелепица! —
что ты будешь настолько красив; моя муза — покорная пленница.
На её высший взгляд, на тебя снизошла благодать,
а на мой, прагматичный, — всё бред; но строка возникает из яркости,
а на скулы твои солнце липнет, как муха на мёд.
Если б право имела молить — то просила бы искренне-яростно
растянуть этот миг на всю жизнь.
Ведь как ветер гнал пО морю парусник,
так и ты мою музу отправил в безумный полёт.
 
Кровь сгущается без молока; цвет сирени, багрово налившийся,
сотрясает на волосы пепел фальшивой любви.
Если чувство возможно найти между строк моего пятистишия —
где-то между Медеей и статуей; — в запахе приторно-вишенном,
значит, плохо оно прижилось в моей юной груди.
 
///
03-04.06.19.
 
///
* — Селадоновый — светло-зелёный.
** — Гелиос — бог Солнца в древнегреческой мифологии; возит Солнце по небу на колеснице.
***— Медея — его внучка, которая по легенде помогла Тесею достать Золотое Руно, а после этого поубивала множество разных товарищей и уехала в закат на колеснице своего деда. (это если совсем вкратце.))