Плыли письма по реке...

 
– Юр, давай поскорей, а то до темна не успеем! – подгоняет меня Светка
– Не волнуйся, Светильник, успеем! – отвечаю я, продолжая накачивать велосипедное колесо. Светка, она же для своих, Светильник – моя одноклассница. Нам по шестнадцать. Только вчера, в предпоследний день школьных каникул, она вернулась из каких-то южных краёв, где отдыхала у родственников всё лето. Она очень изменилась внешне и я вот уже полчаса привыкаю к новой Светке, к её нездешнему шоколадному загару, к новой причёске – теперь вместо двух привычных хвостиков, перехваченных аптекарской резинкой, её волосы золотистым потоком спадают на плечи. Прямая, до бровей, чёлка и почти ещё детская припухлость губ, делают Светкино лицо немного кукольным, но её зелёные глаза – большие и пытливые, придают ей серьёзности и даже какой-то взрослости. Под цвет её глаз надета изумрудная батистовая кофточка, подвижные волны которой мягко облегают два упругих холмика маленькой груди. Через плечо у Светки почтовая сумка.
– А мама сегодня огурцы солит, вот и попросила хутор обойти, как бы оправдывается моя пассажирка. Светкина мать наша почтальонша. Иной раз, оббежав дворы, она просит дочь разнести почту по хутору, что в трёх километрах от села.
Как-то раз, увидев Светку с почтовой сумкой, я то ли в шутку, то ли всерьёз, предложил подвести её на своём велосипеде. Она с лёгкостью согласилась, потом это вошло в привычку и всё прошлое лето я возил её на хутор и обратно. Обычно мы доезжали до моста и искупавшись, садились на его тёплые плахи , чтобы разглядывать почту. Мы сидели, свесив ноги над водами быстрой речушки под названием Малиновка , слегка касаясь плечами, я – в чёрных сатиновых трусах, Светка в купальнике, больше похожем на спортивный костюм гимнастки тридцатых годов и увлечённо листали газеты и журналы – в те , без телевизионные годы люди выписывали много разной периодики. Пересмотрев всё и обсохнув, катили дальше на хутор. Но это было год назад. Целый год! И вот сегодня я опять повезу Светку на хутор.
Ну, всё – вроде, накачал...
 
-- Огурцы – это хорошо, мировая закусь! – пытаюсь по-взрослому шутить я и картинным жестом указываю на велосипедную раму – мадам, прошу!
Велик у меня хоть и старенький, но на ход лёгкий, а сегодня я его не чувствую вовсе! Меня охватывает непонятное волнение и кажется, что я не везу девушку, а лечу, держа её на руках.
-- Давай купаться не будем – поздно уже, чуть повернув голову назад, произносит Светка, и в её голосе я тоже улавливаю тень лёгкого волнения, -- посидим, почту разберём, и всё – хорошо? Я останавливаюсь на мосту, и мы усаживаемся на привычное место. Солнце клонится к закату, с вечерней прохладой обостряются запахи и от дерматиновой сумки, лежащей на Светкиных коленях, пахнет сургучом и типографской краской. В эти запахи вплетается тонкий аромат девичьих волос, шёлковые пряди которых при дуновении ветерка касаются моего лица
– Смотри, Кимам опять корейская газета пришла! А какие фотки в ней чёткие! – не то, что на наших. Так, -- продолжает разбирать почту Светка, -- Роман-газета Куракиным «Летели гуси-лебеди»… Михайло Стельмах написал, попросим потом почитать? А вот два письма: одно тёте Любе, а вот это, смотри, Юр, - казённое, деду Манько. Го-род-ской во-ен-ко-мат… Светка пытается по слогам разобрать нечёткий штамп отправителя. Я что-то поддакиваю ей и осторожно кладу руку на плечо. Она затихает и с минуту сидит неподвижно, затем медленно, чуть запрокинув голову и прикрыв глаза, поворачивается ко мне и я целую её. Губы у Светки мягкие и тёплые.
У меня перехватывает дыхание и кажется, что я вот-вот свалюсь в воду. Очнуться меня заставляет пронзительный крик – обхватив голову руками, Светка с ужасом смотрит вниз и полуоткрытым, ещё влажным от поцелуя ртом, шепчет: Юра, Юр, всё… Меня мамка прибьёт… Я смотрю вниз и вижу как в водовороте кружит вся упавшая почта. Понимаю, что после нескольких кругов по спирали, всё упавшее вынесет на быстрину... И тогда...Прыгать в реку бесполезно – что успеешь ухватить? Решение приходит мгновенно, запрыгиваю на велосипед и что есть мочи, гоню по тропинке вдоль берега . Только бы успеть к перекату! Это метров двести. Тропка хорошо укатана, и я лечу стрелой! Вот, наконец, показался участок реки, где как будто вскипает вода – перекат! Прямо с берега по пологому спуску залетаю на галечную отмель, по которой рассеялся водный поток и устремляюсь к противоположному берегу – там остался участок более или менее полноводного русла – как раз на ширину велосипеда и глубиной на пол колеса. Уверенный, что всё упавшее с моста понесёт именно здесь, загоняю велосипед поперёк бурлящего потока и уже через мгновение первая газета налипает на спицы. Ещё одна… другая… Письмо, но не казённое. Роман-газета чуть не проскользнула мимо, успеваю придавить ногой и свободной рукой выбрасываю подальше на берег. Ну, наконец, корейская газета и письмо для деда Манько, нашего школьного сторожа. Но, вот что удивительно, — всё, что происходит в эти минуты, я принимаю как что-то обычное, даже должное. Будто это случается каждый день – кто-то сбрасывает почту где-то в верховьях реки, а я здесь, большой и сильный, вылавливаю их в бурлящем потоке. И от этого ощущения своей нужности, я кажусь себе совсем уже взрослым и значимым. Раскладываю свой «улов» на, ещё не остывшие от дневного зноя, валуны и наконец замечаю идущую вдоль берега Светку. Красивее картины я не видел – в своей изумрудной кофточке на фоне багрового заката, с развевающимся золотом волос, она была уже из другого мира, из того волнующего, непознанного мира, в который мы сегодня с ней заглянули на тёплых плахах моста. Она осторожно спускается к реке, тревожными глазами смотрит на газеты и только, увидев письма, лежащих на отдельном камне, улыбается широко и радостно, видно, что за них она переживала больше всего.
– Юра, прости меня, — её пальцы касаются моей щеки.
– Да причём здесь ты! Всё нормально, Светиль… Я вдруг осекаюсь, понимая, что уже не могу называть её этим глупым прозвищем. Светка, уловив моё замешательство, выручает:
– А ты изменился за это лето, Юра, повзрослел!
Эх, Светка, Светка! Знала бы какой стала ты! – думаю про себя.
Потом мы разносили по хуторским дворам ещё влажные газеты и письма. Светка на ходу придумывает жуткую историю падения с моста вместе с велосипедом. Все ахают и жалеют её. На меня, по обыкновению, не обращают никакого внимания, и только старый кореец Ким, качая головой, с укором произнёс:
– Ай-я-яй! Некоросо девуска роняй воду. Плохо езди – вози не надо!
Домой возвращаемся затемно. Я веду велосипед, по другую сторону которого идёт Светка. На её руке, держащейся за раму, лежит моя ладонь. Мы молчим, а мне кажется, что Светка сейчас, как и я, в мыслях на том волшебном мосту, где мы сегодня первым поцелуем, таким ещё робким и неумелым, закрыли наше детство. Вот и деревня. Светкин дом ближе.
– Ну. Ладно, Юра, пока! – она высвобождает свою руку и , поправив на плече пустую сумку, направляется к калитке. Я молча провожаю её взглядом. Вдруг, уже почти растворившись в темноте, она резко поворачивается, подбегает ко мне и . обхватив руками, целует. Я пытаюсь придержать её, но она решительно выскальзывает из объятий:
– Всё-всё-всё… скороговоркой произносит Светка и, уже не оглядываясь, убегает за калитку.
Я ещё пару минут стою и, задрав голову к небу, смотрю, как качаются звёзды. Дожидаюсь, когда они успокоятся, медленно иду домой. Сегодня нужно пораньше лечь спать – завтра в школу…