Воронка

не понра, не самый у нее сильный

Тот, кто летал, лежит на спине на простыне в тишине. Это если смотреть с земли. Если с неба -- лежит на дне. Смотрит со дна и видит огни, шепчет "спаси сохрани". Тот, кто летал, понимает, что, кажется, это за ним. Тот, кто летал, был весел и смел, всё раздал, что имел, взял, что посмел, был любим и глуп, черен от гнева, от боли бел. Тот, кто стоял за его плечом, просто однажды стал ни при чём, может устал, заболел, забыл. Тот, кто летал, обречен выть от фантомной боли в крыле, тщетно пытаться отмыть стекло и изрыгать только хрип и треск, кашлять обрывками слов. Тот, кто летал -- на остром свету. Взмыл и набрал высоту. На этажерке. Чадящий хлам. Думал, что будет ТУ. Вот он садится на пустоту, спрыгивает в пустоту, курит и гладит чужой самолёт: всё, остаёмся тут. Вот он идёт, и идёт легко, тянется след неровной строкой, пусто -- ни мальчика, ни змеи. Свет облака молоко. Край. А за ним -- тишина без дна. В бездне четыре смешных слона. Надо же, думает, вот те на. Как ты? шепчет жена. Кажется, легче, летал во сне. Мёрзну. Иди ко мне. дана сидерос

да, мне тоже показалось общее созвучие в некой резкости постановки вопросов о войне. Например, в ее "Офицерской линейке"