Письма римскому другу
Аудиозапись
(Из Марциала)
*
Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемены у подруги.
Дева тешит до известного предела -
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела:
ни объятье невозможно, ни измена!
*
Посылаю тебе, Постум, эти книги
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
лишь согласное гуденье насекомых.
*
Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он - деловит, но незаметен.
Умер быстро: лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним - легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях Империю прославил.
Столько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
*
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
*
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела
все равно, что дранку требовать у кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я, не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.
*
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум,- или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
*
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
*
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
*
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце.
Стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
Mарт 1972
*
Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемены у подруги.
Дева тешит до известного предела -
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела:
ни объятье невозможно, ни измена!
*
Посылаю тебе, Постум, эти книги
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
лишь согласное гуденье насекомых.
*
Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он - деловит, но незаметен.
Умер быстро: лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним - легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях Империю прославил.
Столько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
*
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
*
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела
все равно, что дранку требовать у кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я, не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.
*
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум,- или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
*
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
*
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
*
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце.
Стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
Mарт 1972
Разбор стихотворения классика «Бродский Иосиф» — «Письма римскому другу»
Анализ стихотворения «Письма римскому другу»
Стихотворение «Письма римскому другу» — одно из самых известных и совершенных произведений позднего периода творчества Иосифа Бродского. Написанное в марте 1972 года, оно представляет собой цикл из десяти посланий (за исключением вступительной и заключительной строф), адресованных некоему Постуму. Поэтика стихотворения поражает своей парадоксальной сложностью. Используя античную маску — подзаголовок «Из Марциала» — и перенося действие в Римскую империю, Бродский создает предельно современное, экзистенциальное высказывание о природе власти, одиночества и времени.Композиция и жанр Произведение строится как серия писем, что задает ему особый, доверительный тон. Композиционно оно делится на три основные части:- Философское вступление (строфы 1-2): размышления о природе перемен, о предпочтении безличного, «внетелесного» прекрасного человеческим отношениям, чреватым изменой.
- «Провинциальная» проза жизни (строфы 3-8): бытовые зарисовки, политические сплетни, рассуждения о смерти, империи и выборе места жительства. Центральная антитеза — «Цезарь» (центр власти, интриги) и «глухая провинция у моря» (покой, дистанция).
- Эсхатологический финал (строфы 9-10): предчувствие смерти, распоряжение о похоронах и, наконец, статичная, почти кинематографичная картина уходящего мира, где «Понт шумит» и «Старший Плиний» читает на скамейке.
- Власть и свобода: центральная тема «Писем...» — выбор между имперским центром («Все интриги, вероятно, да обжорство») и провинцией. Свобода здесь — синоним удаленности от власти, отказ от «лебезить, трусить, торопиться». Знаменитый афоризм «ворюга мне милей, чем кровопийца» — циничная, но точная формула компромисса с системой.
- Смерть и забвение: стихотворение пронизано ощущением конечности бытия. Купец из Азии умер «не за этим», а легионер, прошедший войны, — «старцем». Это подводит к выводу: «Даже здесь не существует, Постум, правил». Финал с «приглушенной» бытовой деталью (похороны) перерастает в метафизический итог.
- Одиночество и дружба: образ Постума — одновременно реальный друг, адресат, и персонаж-функция, позволяющий лирическому герою вести диалог с самим собой. «Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых» — такова окружающая автора пустота, которую лишь скрашивает «согласное гуденье насекомых» и воображаемая беседа.
- Интонация: стихотворение написано размеренным, почти прозаическим ритмом. Разговорные обороты («Говоришь, что все наместники — ворюги?») соседствуют с высокой лирикой («Скоро осень, все изменится в округе»).
- Метафоры: Бродский использует оригинальные и точные сравнения. Например, «Смена красок этих трогательней, Постум, / чем наряда перемены у подруги» — антитеза природного постоянства и человеческого непостоянства.
- Интертекстуальность: Отсылка к Марциалу — не просто дань античности, а прием, позволяющий говорить о вечных проблемах. Упоминание Плиния Старшего в финале создает эффект «остановленного времени», где римский энциклопедист становится символом угасающей, но вечной мудрости.
- Синтаксис: использование коротких, энергичных фраз и риторических вопросов («Как там Цезарь? Чем он занят?») создает ощущение живого, прерывистого диалога.
Рекомендации для прочтения стихов классиков:
- Иосиф Бродский — «Рождественский романс», «Я входил вместо дикого зверя в клетку»
- Осип Мандельштам — «Tristia», «За гремучую доблесть грядущих веков»
- Владислав Ходасевич — «Баллада», «Перед зеркалом»
- Другие авторы из вашего списка: А.С. Пушкин, Ф.И. Тютчев, С.А. Есенин.
Награды
Отзывы
Райденко Андрей06.01.2014
Не хочу бросаться шаблонными фразами, но это, на мой взгляд, гениальное произведение, одно из самых сильных и глубоко-философских у Бродского...
Левша Александр29.05.2015
Хорошие стихи всегда производят живое воздействие. И потому что не перегружено метафорически и интеллектуально. Безусловно можно отнести к лучшим стихотворениям Бродского.
Савченко Татьяна24.05.2016
Если верно, что стих написан в марте 1972 года, то написан ещё в Союзе, перед окончательной высылкой с Родины. А значит, он ещё воочию не видел ни Рима, ни Венеции, но Бродский как будто точно всё знает про все детали своего итальянского бытия. Ничего особенно философского не вижу здесь, но поэзия изящнейшая, рифмы неожиданны, точны и легки, как ветер. Это только середина жизни, но он уже уже вне времени, вернее, его хозяин. Мысль запросто залетает в далёкие столетья и находит там тонкие параллели с современной ему действительностью. Да, всё-таки он творил вне времени.
Реутов Павел28.08.2016
"Посылаю тЕбе, Постум, эти книги"
Не хочу каким-то образом унизить автора, но ритмическая инерция в данной строке...
Крус Константин30.01.2024
Бессмертная классика!
