Сны о Хасане. 1 января 1954 года. Сколов.

1 января 1954 года. Сколов.

На новогодний утренник в клуб отряда всех пускали свободно, без всяких там билетов. И одно только ограничение – новогодний костюм обязателен. Вот такой дресскод, говоря современным языком. Мой костюм кажется мне верхом оригинальности. Я – клоун-акробат, шествующий по залу на руках. На мне яркий балахон с маленькими отверстиями для глаз, чтобы никто не догадался! На поднятых вверх руках – ботинки, на ногах, соответственно, - перчатки. Между ног – разрисованный волейбольный мяч. Акварельной краской нарисованы глаза, нос, рот, уши. Замечательный костюм!

В центре зала вместо сдвинутых кресел большая, до потолка, ёлка, украшенная, в основном, бумажными и картонными самодельными игрушками, а также подвешенными за черенки китайскими яблоками и, вперемешку, настоящими и бутафорскими конфетами. На верхушке ёлки – большая, подсвеченная электрической лампочкой звезда.

Дед Щипун выступает сегодня в роли деда Мороза. Полковник Щипунов, начальник Хасанского пограничного отряда на тот момент. Он здорово похож на Никиту Хрущёва, такой же зажигательный колобок. Возраст у него предпенсионный, даже пенсионный, но командование продлило ему срок службы сверх отведённого по уставу. Надо понимать, хороший был командир. Солдаты, сержанты и молодые офицеры звали его, как и положено, батей, а мы, пацанва – дедом Щипуном. После традиционных: «ёлочка зажгись», и хоровода, он раздал подарки, вытаскивая их с прибаутками из большого красного мешка. Подарки – конфеты, шоколадки, яблоки и мандаринки, были в разноцветных ситцевых мешочках, перетянутых сверху продетыми, как резинка в трусах, тесёмочками.

Когда я получал подарок, услышал, как кто-то спросил: «это чей пацан? Я что-то его не знаю». Ему ответили: да, подполковника Сколова, нового начальника штаба».

Мало кто удержался, чтобы не открыть мешочек и не отведать сладостей. Я удержался, и, очень благоразумно поступил. Потом, дома, я обнаружил, что в моём подарке оказались одни карамельки, да несколько яблок. Так уж вышло, что к нашему переезду в Посьет, а это было перед самым Новым Годом, подарки были уже заготовлены по числу офицерских детей. Для этого несколько женщин, жён офицеров, ездили специально во Владивосток, где и накупили редкостных шоколадных конфет и мандаринов, а затем разложили их по мешочкам. Моя мама сшила нам с братиком такие же мешочки, как у всех, но положила в них то, что оказалось на прилавках нашего магазина «продукты». Никто не увидел, что у меня в мешочке, и я избежал мальчишеских насмешек и подколок.

После ёлки целый час показывали мультики. Мы эти мультики видели уже много раз, поэтому на месте не сиделось. Часть ребятни через узкий коридор, огибающий сцену справа, потянулась на выход. Другие, и я в их числе, во втором, левом коридоре, превращённом на время в гримёрную и артистическую уборную, переоделись.

Оставшиеся в зале устроили театр теней, подставляя под лучи света, бьющего из кинобудки, руки. На экране запрыгали силуэты зайчиков, собачек, птичек и чёртиков. Мне ничего оригинального изобразить не удалось.

Через металлическую пожарную дверь в левом дальнем конце зала я вышел на лестничную площадку. По круто ведущей вверх металлической лестнице с перилами я поднялся в кинобудку. Киномеханик возился с одним из двух кинопроекторов, вставляя в него большой диск с кинолентой. Рядом с ним лежала стопка жестяных круглых коробок. Произошла какая-то заминка с плёнкой, похоже, она была порвана. Из зала уже раздались характерные для всех времён и народов крики: «Сапожник! Сапожник!»

У самой двери, слева стоял узкий, обтянутый дерматином, на манер больничного, диванчик. Я присел на него, и с тайной завистью стал наблюдать за ловкими действиями киномеханика – ефрейтора из музвзвода. Пахло подгорелой плёнкой и уксусом.

Наконец «кинщик» запустил аппарат, выключил в зале свет, и, повернувшись ко мне, скомандовал:

- Брысь, шантрапа! Здесь посторонним находиться нельзя. По инструкции.

Прежде чем кубарем скатиться по железной лестнице вниз, я успел краем глаза заметить, что на другом конце диванчика сидела раскрасневшаяся то ли от смущения, то ли от жаркого воздуха кинобудки, знакомая старшеклассница. Она явно не была посторонней на этом пире киноискусства.