Сны о Хасане. 10 июня 1938 года. Штерн.

10 июня 1938 года. Штерн.

- Не мне тебя учить, не мне тебе рассказывать, Люшков, зачем тебя вызывают в Москву. Ты все эти штучки знаешь лучше меня. Как ты сам понимаешь, дни твои сочтены. Я предлагаю тебе альтернативу, другой вариант развития событий.

Штерн и Люшков, полномочный представитель Народного комиссара внутренних дел, начальник Управления НКВД по Дальневосточному краю, начальник Дальневосточного ГПУ НКВД, начальник особого отдела НКВД Краснознамённого дальневосточного фронта и прочая, и прочая, встретились по требованию Штерна в двухэтажном особняке, используемом обычно руководством Дальневосточного фронта при довольно частых поездках во Владивосток. Штерн был в военной форме, Люшков – в тёмно-синем костюме и при галстуке. Этот наряд был для чекиста столь же привычен, как и форменная одежда.

Свою машину с неприметными номерами начальник управления оставил в трёх кварталах от особняка. Там его подобрал Штерн и на своём автомобиле подвёз к ведомственной гостиничке.

Охрана, привыкшая к тому, что для конфиденциальных разговоров сюда часто приезжают высокопоставленные посетители, и военные и гражданские, привычно пропустили без проверки документов следовавшего вместе с генералом штатского.

- Григорий Михайлович! Прежде чем разговоры разговаривать, дозвольте задать вам один вопрос. – Люшков сделал короткую паузу, и, увидев, что Штерн не возражает, задал свой вопрос. – Скажите, Григорий Михайлович, это Блюхер меня закопал?

- Как тебе сказать? У маршала, тебе это известно, достаточно серьёзных оснований для того, чтобы, по крайней мере, настороженно относиться к органам. Он остался, и по твоей, прежде всего, милости, гол как сокол, один, как перст. Все его замы, да и не только замы, пошли, руки за спину, с сорванными погонами. Только у меня нет такой информации, что к твоим проблемам причастен Василий Константинович. У вас в конторе для подобных дел своих умельцев хватает. Блюхер сам сидит, как на раскаленной сковородке. Несколько раз только при мне звонил хозяину и пытался добиться хоть какой-то ясности. «Если вы мне не доверяете, товарищ Сталин, скажите, и я сам уйду, на любую должность, на любую работу, какую укажете». Тебе звонить товарищу Сталину я не советую. Тебя он ничем не утешит, это факт. Ещё есть вопросы?

- Если уж о Сталине, то скажу вам, Григорий Михайлович, по большому секрету: мне Сталин лично поручил вести наблюдение за Блюхером при назначении сюда. А вы можете мне сказать, Григорий Михайлович, вы-то кем уполномочены вести этот разговор?

- Конечно, нет, не скажу! Считай, что это моя личная инициатива, Генрих. Ты уж извини, больше ничего добавить не могу.

- Так… А какие же у меня, как вы говорите, альтернативы.

- Я, кажется, сказал – альтернатива.

Комиссар госбезопасности третьего ранга сглотнул слюну и со щенячьей покорностью заглянул в глаза собеседнику.

- Ну и какая же у меня альтернатива, товарищ комкор?

Штерн подошёл к окну и отодвинул рукой тяжёлую бархатную штору. Бухта Золотого Рога, подёрнутая предзакатной дымкой, была черна и масляниста в тени, бросаемой на поверхность воды вечерними сопками. Нечёткая линия горизонта терялась вдали, растворялась в лежащих на самой воде столь же иссиня-чёрных, мокрых и бесформенных тучах. Молчаливые чайки низко зависли, обозначая границу двух стихий.

Отпустив штору, комкор повернулся к понуро переминающемуся с ноги на ногу главному чекисту Дальневосточного края.

- Теперь слушай меня внимательно и не перебивай. Появятся вопросы – обсудим потом. До предполагаемого отъезда в Москву у тебя есть два дня. Ты должен будешь их потратить с пользой для предстоящего дела. За это время ты должен подготовить пару десятков документов. Они должны быть точными копиями подлинных, прошедших через ваше ведомство, со всеми реквизитами, грифами и печатями. Главное, чтобы эти документы содержали сведения о численности и составе наших войск в крае. Пехота, конница, артиллерия, танки, флот, авиация. Только цифры в документах должны быть не подлинными, другими. Численность пехоты, конницы и кораблей флота увеличишь в два-три раза, пушек, танков и самолётов – в пять раз. Минимум винтовок, максимум карабинов. Минимум устаревших, максимум новых образцов самолётов, танков и пушек. После обеда двенадцатого числа на катере отправишься в пятьдесят девятый Посьетский пограничный отряд. С командиром отряда полковником Гребенником у нас всё проработано. Тебя встретят и утром отвезут на границу. Сопровождающий будет один. Откровенничать с ним не надо. Придумаешь что-нибудь, чтобы оставить его в машине, а сам перейдёшь границу и сдашься японцам. Плотность японских войск на участке отряда очень большая, так что не промахнёшься. Свой переход объяснишь идейными соображениями. Скажешь, что не хочешь участвовать в массовых арестах и казнях в Советском Союзе, что ты против войны с Японией. Сам сообразишь, что сказать, главное, чтобы документы попали к японцам.

Штерн подошёл к потёртому кожаному дивану, реквизированному ещё у старых хозяев особняка и сел, давая понять, что он закончил, и теперь готов отвечать на вопросы.

-Ух, ты! Это значит, что вы предлагаете мне получить в лоб вместо родной стальной советской пули – японскую, свинцовую. Вот так альтернатива!

- У меня нет времени сейчас, Люшков, подробно объяснять тебе детали и уговаривать тебя. Если будешь умно себя вести, японскую пулю ты не получишь. Ты столько красных командиров положил, что они тебя с радостью признают своим. И, строго между нами, поживёшь там, как белый человек, если, как я уже сказал, умно себя поведёшь. Устроишь свою жизнь хоть на какое-то время не хуже, чем в Европе. А в дальнейшем сможешь поработать ещё и на пользу родине. Если зацепишься там, как следует.

- Что же, у меня, видит Бог, нет выбора. Как вы меня обложили! Останешься – руки за спину и до ближайшей стенки. Перейдёшь к японцам и зацепишься – может быть, ещё поживёшь, пусть не как белый, так как жёлтый человек. Перейдёшь и не зацепишься – снова же, сразу пойдёшь в расход.

Люшков зацепился, как следует. Со временем он стал советником командования Квантунской армии и генштаба Японии. У нас нет сведений о том, что он работал при этом на советскую разведку. Но то, что он дожил до конца Великой Отечественной войны, ни разу при этом не попал в аварию, не отравился несвежими суши, не выпал из окна третьего этажа, наводит на мысли…