Сны о Хасане. 3 июня 1938 года. Терёшкин.

3 июня 1938 года. Терёшкин.

Всё-таки им удалось уложиться в отведённый полковником Гребенником срок строительства, и даже немного перевыполнить план. Это, конечно, не пятилетка в три года, но три недели ещё не истекли, а новоселье на заставе Подгорная практически можно праздновать.

Десять дней назад был уложен первый венец из кедрового кругляка. Ровные, будто проточенные на токарном станке ошкуренные брёвна, аккурат в обхват, легли на каменные столбики, скреплённые известковым раствором. Выполненные по всем правилам замки на их концах замкнули намертво немудрёную конструкцию. Изнутри, по периметру этого главного венца будущего сруба, выбрана четверть. Вдоль короткой стороны венца в образовавшееся ложе улеглись толстенные кедровые же плахи, соединённые между собой продольными замками, пол должен быть прочным и не промерзающим в зимнюю стужу. Два следующих венца, также кедровые, поменьше диаметром, с желобками в местах стыков тщательно забитыми мхом, завершили монументальную основу будущего здания.

Перед глазами лейтенанта, как кадры из кинофильма проходили поочерёдно все этапы строительства.

Для последующих венцов возводимого сруба решили использовать сосновые брёвна. Уж больно звонко отскакивали топоры в не очень умелых руках плотников от белокаменных боков кедровых плах. Уж больно крупные клочья пены срывались с загривков лошадей, таскавших волоком тяжеленные заготовки от лесоповала к месту строительства.

Единственный по настоящему профессиональный плотник из КЭЧ, он же бригадир и производственный инструктор, каждое утро повторявший бригаде одно и то же заклинание, одну и ту же молитву: «Ноги держать вместе, тесать противоположный бок бревна», не уследил-таки. Только пошла в ход сосна, когда вдоль бока бревна при тёсе стало возможным прогонять длинную, в несколько шагов, щепу, вместо недавних кедровых осколков, как стряслась беда.

Красноармеец Епишев, как лихой ковбой, привставший на стременах, оседлал первое же своё сосновое бревно, взмахнул топором, и на глазах у проходившего как раз рядом Терёшкина рубанул себе им со всей силы по правой голени.

Лезвие инструмента, пройдя слой мышечной ткани, скользнуло по кости, снимая с неё живую стружку, и застряло в ступне. Боец сделал глубокий вдох, но, не успев закричать, потерял сознание. Болевой шок, помноженный на испуг, видимо оказался выше его сил.

- Санитар! Санитар! Раненый! – Заголосили со всех сторон, побросав топоры и размахивая руками, мирные ещё строители, не видавшие ещё настоящего боя, только недавно начавшие бриться, зелёные юнцы.

А Терёшкин уже бежал с санитарной сумкой через плечо, стиснув зубы и низко наклонив голову, будто уклоняясь от хлещущего свинца. Быстро перетянув ногу повыше раны резиновым жгутом, разорвал упаковку с бинтом и начал наматывать его на длинную кровавую рану. Бинт тут же промокал насквозь, горячая кровь проступала сквозь пальцы.

Боец пришёл в себя, мужественно терпел боль и только кусал до крови губы. Через полчаса его на конной подводе отправили в Посьет в медсанчасть отряда. Через несколько дней в связи с осложнениями и опасениями врачей, что придётся ампутировать ногу, красноармеец Епишев был отправлен из Посьета санитарным катером в окружной госпиталь, в Хабаровск. Там он провалялся, судя по всему, около трёх месяцев. Во всяком случае, ни в оперативных сводках, ни в наградных листах его имя не упоминалось во время и после хасанских событий. Дальнейшая его судьба нам не известна.

Как поётся в песне, отряд не заметил потери бойца, и яблочко-песню допел до конца. Сруб был благополучно подведён под крышу. Уложили балки и обшили их сверху и снизу досками. Поставили стропила из сосновых жердей, сверху их так же оббили досками. Окна, двери, липовую дранку, двухъярусные кровати и тумбочки привезли из отряда. И вот, сегодня всё почти готово к новоселью.

Бойцы отдыхают, развалившись прямо на тёплой земле, на травке. Лето, солнце, благодать.

Терёшкин вошёл в дом. Ряды кроватей в два этажа выстроились вдоль длинной стенки помещения. Синие шерстяные одеяла (без единой складочки) лежали на новеньких матрасах. Порядочно потёртые тумбочки (надо бы сегодня же покрасить) стояли у изголовий. На крайней кровати, на втором ярусе, поверх одеяла лежала Наташка, его школьная подруга и горькая его любовь. Нарядный сарафан и яркая косынка были из тех далёких лет.

Они расстались ещё в 1929 году, когда Пётр был призван солдатом и направлен служить в Посьетский погранотряд. Потом была учёба в школе младшего командного состава, служба на границе в Средней Азии. В 1936 году он вернулся в свой родной отряд. Все эти годы они не виделись.

И вот теперь она лежала на втором ярусе солдатской кровати, застеленной синим солдатским одеялом, и смотрела на него своими большими с поволокой телячьими глазами.

Пётр подошёл, ухватился руками за металлическую спинку кровати. Хотел подтянуться и взобраться наверх, но руки и ноги были ватными, а тело тяжёлым и каким-то чужим. Наташка улыбалась чуть угадываемой улыбкой Джоконды. Толи удивление, толи, наоборот, сдерживаемое нетерпение было написано на её лице.

- Помоги мне, - произнёс он слова, которые говорил уже когда-то ей, и она снова ничего на них не ответила.

Это произошло за месяц до его ухода в армию. На веранде в доме её родителей они были одни. Отец с матерью ушли на работу.

Целовались долго и страстно. Голова уплывала от дурманящего запаха накрывавшей его волны каштановых волос. Она присела на торец кушетки, на круглый плюшевый валик и, как-то незаметно так случилось – его брюки и её штанишки «с начёсом» оказались у них под ногами на полу.

- Помоги мне, - простонал он, почти теряя сознание и тыча ей между ног, и никак не попадая.

- Нет, нет, нет, - повторяла она призывно.

Горячая струя пролилась ей на живот. Он простонал, содрогаясь всем телом, а Наташка молча достала рукой полотенце, висевшее рядом на гвозде, забитом в стенку, и сунула его под свой нарядный сарафан. Она засмеялась (он знал, что она засмеялась, пусть даже и беззвучно) и вышла во двор, давая ему возможность прийти в себя и прикрыть штанами свою гордость и свой позор.

Теперь он стоял у солдатской двухъярусной кровати, застеленной синим шерстяным одеялом, и повторял в который раз:

- Ну, помоги же мне, помоги, - не пытаясь больше взобраться наверх, и бережно трогая её руками и губами.

Наташка обхватила его голову, как мячик, с двух сторон, и тянула к себе. Изо всех своих девичьих сил. Наверное, если бы он догадался снять сапоги, она подняла бы его, но он не догадался, и соломенным тюфяком болтался между небом и землёй.