Сны о Хасане. 20 августа 1962 года. Сколов.

20 августа 1962 года. Сколов.

Я давно не был на Хасане. Просил отца взять меня с собой, он здесь часто бывал по делам службы, но мне, естественно, никогда не докладывал, куда поедет сегодня, завтра… Это место манило меня не только своей дикой первозданной красотой, белоснежными [или всё-таки бледно-розовыми, никак не рассмотрю во сне и не вспомню наяву] лотосами, буйно цветущими всё лето, живописными зарослями камыша. Сладкое чувство ускользающей всё время тайны холодком отдавалось где-то внизу живота каждый раз, когда я бывал в этом заповедном месте.

Надежда, что в этот-то раз мне удастся, наконец, разговорить моего такого неразговорчивого родителя, грела душу. Наперёд скажу, что мой отец не заговорил о хасанских тайнах и через десятки лет, до самой своей смерти. Это поколение, потерявшее многих родственников, многих своих друзей в горниле классовых схваток, так и осталось до конца, до физического конца своего, молчунами. Меньше знаешь – крепче спишь. Это не нашего ума дело. Каждый сверчок знай свой шесток. Такие присказки служили им внутренним оправданием. А, может быть, именно поэтому они выжили, а мы увидели свет.

Наш вездеход тормозит у поста перед въездом на территорию заставы «Подгорная». Старший лейтенант, начальник заставы, лично встречает начальство.

- Товарищ полковник, за время несения службы на вверенном мне участке государственной границы никаких происшествий не произошло. Личный состав заставы несёт службу в штатном режиме.

Мне не положено слушать дальнейший доклад старлея, неизбежные «разгоны» начальника отряда по случаю любой мелкой «недоработки», «канючки» старшины заставы, на котором держится весь ежедневный быт подразделения. И обмундирование, и питание личного состава, и подсобное хозяйство с огородиком и, даже, свинарником – всё это в зоне ответственности старшины. Ничего этого я не слышу. Тихо сижу в машине, пока совершается традиционный «обход».

Офицеры со старшиной как раз направились в сторону хоздвора. Я, предоставленный самому себе, заскучал. Спрыгнул с подножки и стал с унылым видом бродить по заставе. Зашёл в рубленный деревянный домик, недавно, в очередной раз, перекрытый свеженькой липовой дранкой.

На стене висел фанерный щит, окаймлённый рамочкой из покрашенных тёмно-зелёной краской деревянных реек. На щите, под стеклом, - несколько рукописных страничек. Хотя в помещении горела только вкрученная в белый фарфоровый патрон пыльная лампочка, листочки заметно выгорели, чернила приобрели какой-то неопределённо-серый цвет. Я, со скуки, конечно же, начал читать.

Не всё написанное сумел разобрать. Но захватило. Это было письмо полковника в отставке Терёшкина к молодым пограничникам. Надо бы пойти в библиотеку, почитать книжки о тех, воспетых в песнях днях. [В большой отрядной библиотеке я не нашёл тогда ничего. Здесь были полные собрания сочинений Жуля Верна, Майна Рида, русская классика, подшивки нескольких центральных газет (но только за текущий год) и НИЧЕГО о хасанских событиях («сходи в комнату боевой славы» - посоветовала мне библиотекарь). Случись мне оказаться на Подгорной сейчас, и не окажись при мне фотоаппарата, я бы, вне всякого сомнения, срисовал это письмо по буковке! Если оно ещё там пребывает.]

По тропинке, с двух сторон окружённой зарослями полыни, конопли и морковника, мы с отцом идём к границе. Она, как и положено, на замке. Обыкновенный, такой, замочек с «контролькой», бумажкой, не порвав которую, замка не откроешь. И висит этот замок на сваренных из металлического уголка, и обтянутых несколькими рядами колючей проволоки, воротах. За воротами – Корея, Корейская народно-демократическая республика. Я ни разу не видел, чтобы через эти ворота кто-либо проезжал. На мой вопрос отец ответил:

- Ездят. Кому положено.

В обе стороны от ворот тянется забор из «колючки», а вдоль него – КСП. КСП – контрольно-следовая полоса, вспаханная и тщательно забороненная полоса земли или песка шириной восемь-десять метров. Это, чтобы нельзя было перепрыгнуть. Вы прочитаете множество рассказов о попытках нарушителей границы преодолеть эту полосу. Тут и групповой переход «след в след», и переправа одного нарушителя на спине другого. В обоих этих случаях один нарушитель возвращается. Ну, вроде, походил, побродил охотник по заповедным угодьям и вернулся. Здесь и оленьи копыта, приделанные к сапогам. Наши доблестные пограничники, конечно же, все эти вражеские ухищрения непременно разгадывали. И нарушителей всегда ловили.

В сотне метров справа от ворот – стык трёх границ, Советского союза, Кореи и Китая. Протянув руку, я беру на память корейский, а потом и китайский камушек.

Дальше граница, уже с Китаем, идёт по гребням сопок Заозёрной и Безымянной. Но мы не поднимаемся на сопку. Вдоль её основания уходим чуть вправо от границы и попадаем на узкую полоску земли с одной стороны ограниченную склоном Заозёрной, а с другой – береговой линией озера Хасан.

- Пап, а кто построил эти ДОТы?

- Как кто, наши.

- А зачем? Ведь амбразуры смотрят в нашу сторону.

- Значит, так надо.

Между основанием сопки и озером лежит груда больших обработанных гранитных глыб. Вот – огромная голова красноармейца в будёновке. Вот – рука с винтовкой.

- Пап, а этот памятник будут ставить на сопке? Когда?

- Сейчас не время.

Это я уже понимаю. Сложная политическая обстановка. Обострение отношений с Китаем. Действительно не время ставить гранитного солдата с поднятой в руке винтовкой, грозно смотрящего в сторону соседей. [Памятник так и не был поднят на Заозёрную. Много лет спустя его вывезли в Краскино и там установили. Почему не в Посьете, это было бы логичнее? Почему не в Славянке?]

По каменистой тропинке я поднимаюсь к ближайшему железобетонному сооружению. На выступе скалы, на гладкой площадке недалеко от амбразуры, лежат три тонких и длинных патрона с жёлтыми латунными гильзами и тупыми свинцовыми пулями. Явно японские, ни к какому нашему оружию они не подойдут. Я осторожно покатал их пальцем по каменной поверхности. Надо же, сколько времени пролежали здесь никем не замеченные.

Замочные скважины на бронированных дверях, или это, может быть, отверстия, в которые вставляется чугунный штурвал, как в бомбоубежищах, забиты густой смазкой. Сквозь амбразуру я ничего не увидел внутри. Высоковато. Да и темно там.

Я больше ни о чём не стал спрашивать отца. Патроны остались лежать на месте. Скважины – ждать своих штурвалов.