Стихи Германа Плисецкого

Я спился. Я схожу с ума.Консьержери – моя тюрьма.Стакан гранёный и бутылка –мой Тауэр, моя Бутырка. В семиметровом закутеменя качает, как в купе,кровать всплывает к потолку,колёса толокно толкут. Решётка на моём окне –чтоб со двора никто ко мне.Прильнули сумерки к окну –чтоб я наружу ни к кому. Всё схлынуло. И этот дом,и этот мир отпал, отлип.Моя кровать – как волнолом.Жизнь убывает, как отлив.

Я жесток? Ты на звёзды взгляни:Что на свете быть может жесточе?Что-то в сердце растёт в эти дни,в эти звёздные зимние ночи. Что-то близкое к сути самой,к тайне жизни безвыходной этой,этой звёздной московской зимой,в дни любви и хвостатой кометы. Этой жизни не женская суть,жёстких звёзд первозданная млечность,этот Млечный сияющий путь –семя Бога, пролитое в Вечность.

Я снова бездомен.Свободно снежинки порхают.Мир Божий огромен,Вдали города полыхают. И всё, как в далёком начале:вокзал, мандаринные корки, окуркиНелепо торчат, как торчали,озябшие руки из куртки. На мягких рессорах,шатаясь, иду по вагону.Пора бы: за сорок –а всё ещё нет угомону. Всё рая ищу я с поляной,обвившего дерево змея…Я всё ещё пьяный.Жду часа, когда протрезвею. На юность похоже.Но всё тяжелей и опасней.Всё так же, всё то же –лишь нету бессмертья в запасе. За окнами темень.А что там за теменью – тайна.Отмерено время.Начало последнего тайма.

Я иностранец, иностранецв родном краю, в своей стране.Мне странен этот дикий танец,разгул убогий страшен мне. Здесь не работа – перекуры,маячат праздные фигуры,один ишачит – пять глядят.Здесь бабы алкашей жалеют,и от прохвостов тяжелеют,и мелкую шпану плодят. Давай, любимая, займёмсяобменом площади жилой.Давай скорее назовёмсязаконно мужем и женой. Мы заведём с тобой привычки,в квартире наведём уют.Потом однажды в электричкеменя сограждане убьют. За то, что я не благодаренвеликой родине моей,за то, что не рубаха-парень,за то, что в шляпе и еврей. И ты останешься вдовоюна том высоком этаже,где я состариться с тобоюмечтал. И старился уже.

Я всю жизнь как будто на отшибе,будто сносит ветром парашют…И не то чтобы меня отшили –к делу всё никак не подошьют. Кажется, вот-вот, почти что рядом –что-то проясняется, сквозит…Не скольжу по жизни верхоглядом –это жизнь мимо меня скользит. Невесомость это или вескость?Это полнота иль пустота?Видно, с самого начала резкостьу фотографа была не та. Видел ты меня или не видел?Может быть, и видел, да забыл…Слишком мало доказательств выдаля того, что между вами был.

Я в ту пору орал на московских вокзалах,Горло драл в непроветренных, заспанных залах:«За четыре рубля – все красоты Кремля,чем скучать, на скамейках дремля!» Воскресений не знал измочаленный рядхриплых, с голосом сорванным, дней.В пять утра из будильника рвался зарядтвёрдой воли вечерней моей. О, Москва колыбельная!Теплота ещё в сердце постельная,зыбкий, зябкий рассвет по дворам, по углам…Ты в глазах – с недосмотренным сном пополам. Из пучины столицы всплывал и вонзалв небеса Суюмбекову башню вокзал.Я входил – и, посудой у стоек звеня,кочевая страна обступала меня. Непобрита, в дорожной одежде страна,заведённая будто на тысячу лет,на ораторов молча смотрела она,за четыре рубля покупала билет. «Прокачу с ветерком!» – зазывало такси,шла посадка на дальние поезда.Ты попробуй у этих, небритых, спроси:«Как живёте, скажите, спешите куда?» На допросе пытливых, внимательных глазчто я мог, кроме громких заученных фраз?Но Господь упаси отступить от строки –как у нас на Руси методисты строги! Им одним понимать разрешила страна:что должна она знать – и чего не должна.До сих пор эти залы я вижу во сне,шум вокзального табора слышится мне. Я ору, перекрикивая рупора,а страна всё на стрелки косится: пора!»И спешит, понимая значенье минут, к поездам…Поезда опоздавших не ждут.

Набег ветров.Со свистом, как татары,они ворвались в город от застав,врасплох листвузаснувшую застав.И – заметались в панике бульвары. Железо крыш ударило в набат.Но поздно:победитель гонит пленных,горячий, жадный,кинулся на баб,зажавших юбки в стиснутых коленях. Как в сундуках,он рылся в грудах сора,к дверям в парадных подбирал ключи.И, торопясь на площадь,к месту сбора,награбленное следом волочил.

Царь Николай по городу гулял.Таилась в отдалении охрана.Он в Летний сад входил. Но вот что странно:никто из-за решеток не стрелял! Царь Александр освободил крестьян.Он в целом всех Романовых полезней.Но как назло из всех щелей полезлигерой, бомбометатель и смутьян.

Одинокие женщины ходят в концерты,как в соборы ходили – молиться.Эти белые лица в партере – как в церкви,как в минуту любви – обнажённые лица. И ещё туда ходят рыцари долга,в гардеробе снимают доспехи,и ничтожными кажутся ненадолгоделовые, дневные успехи. Среди буйных голов, на ладони упавших,среди душ, превратившихся в уши,узнаю Прометеев, от службы уставших,и Джульетт, обращённых в старушек. Это музыка – опытный реставратор –прожитое снимает пластами,открывает героев, какими когда-тостать могли и какими не стали. Здесь не надо затверженного мажора,здесь – высокой трагедии мера.Поддержите, крылатые дирижёры,эту взлётную тягу партера!

Фигурка вдалеке,шагающая шатко;лицо в воротнике,надвинутая шапка. И в восемнадцать лет,И в двадцать восемь шёл ты,шёл на зелёный свет,на красный и на жёлтый… Я каблуки собью,подошвы доконаю –я молодость своюпо кругу догоняю. Я замечаю вдруг,к большой моей досаде,что обогнал на круги оказался сзади. Деревья-города,растущие веками!Тут и мои годанамотаны витками. Шагать бы без концапо замкнутой орбитеСадового кольца –и никуда не выйти.

Уходит жизнь… Как женщина. Навек.Оставь свои язвительные речи,забудь свои обиды, человек,чтобы расстаться с ней по-человечьи. Уходит жизнь… Она была твоей –влюблённая, готовая отдаться.Но ты жестоко обошёлся с ней,и поздно пасть к ногам и разрыдаться. Уходит жизнь… Стираются чертылюбимые из памяти непрочной.В пустой квартире остаёшься тыодин, во мрак уставясь полуночный. Уходит жизнь… И в наших голосахвсё меньше радости живородящей,и музы со слезами на глазахглядят вдогонку жизни уходящей.

Уснули мы, обняв друг друга.Устав любить, уснули мывнутри магического круга,в дремучих зарослях зимы. Я спал – и ты меня касалась,но остывал угольев жар.Одна зола в душе осталась,остался лишь вороний кар. Как будто чёрные старухи«Прощай! Прощай! Прощай!» – кричатсреди войны, среди разрухи,где остовы печей торчат…

Уйти в разряд небритых лицот розовых передовиц,от голубых перворазрядниц. С утра. В одну из чёрных пятниц.Уйти – не оправдать надежд,и у пивных ларьков, промежна пену дующих сограждан,лет двадцать или двадцать пятьвеличественно простоять,неспешно утоляя жажду. Ведь мы не юноши уже.Пора подумать о душе –не всё же о насущном хлебе!Не всё же нам считать рубли.Не лучше ль в небе журавли,как парусные корабли,в огромном, ледовитом небе?..

В Госцирке львы рычали. На Цветномцветы склонялись к утреннему рынку.Никто из нас не думал про Неглинку,подземную, укрытую в бетон.Все думали о чём-нибудь ином.Цветная жизнь поверхностна, как шар,как праздничный, готовый лопнуть шарик.А там, в трубе, река вслепую шарити каплет мгла из вертикальных шахт… Когда на город рушатся дожди –вода на Трубной вышибает люки.Когда в Кремле кончаются вожди –в парадных двери вышибают люди.От Самотёки, Сретенских воротнеудержимо катится народлавиною вдоль чёрного бульвара.Труба, Труба – ночной водоворот,накрытый сверху белой шапкой пара! Двенадцать лет до нынешнего дняты уходила в землю от меня.Твои газоны зарастали бытом.Ты стать хотела прошлым позабытым,весёлыми трамваями звеня. Двенадцать лет до этого числаты в подземельях памяти росла,лишённая движения и звуков.И вырвалась, и хлынула из люков,и понесла меня, и понесла! Нет мысли в наводненье. Только страх.И мужество: остаться на постах,не шкуру, а достоинство спасая.Утопленница – истина босая –до ужаса убога и утла… У чёрных репродукторов с утра,с каймою траурной у глаз бессонныхотцы стоят навытяжку в кальсонах.Свой мягкий бархат стелет Левитан –безликий глас незыблемых устоев,который точно так же клеветал,вещал приказы, объявлял героев.Сегодня он – как лента в кумаче:у бога много сахара в моче! С утра был март в сосульках и слезах.Остатки снега с мостовых слизав,стекались в лужи слёзы пролитые.По мостовым, не замечая луж,стекались на места учёб и службсо всех сторон лунатики слепые.Торжественно всплывали к небесамнад городом огромные портреты.Всемирный гимн, с тридцатых лет не петый,восторгом скорби души сотрясал. В той пешеходной, кочевой Москвея растворяюсь, становлюсь как все,объём теряю, становлюсь картонным.Безликая, подобная волне,стихия поднимается во мне,сметая милицейские кордоны. И я вливаюсь каплею в потокна тротуары выплеснутой черни,прибоем бьющий в небосвод вечернийнад городом, в котором бог подох,над городом, где вымер автопарк,где у пустых троллейбусов инфаркт,где полный паралич трамвайных линий,и где-то в центре, в самой сердцевине –дымится эта чёрная дыра… О, чувство локтя около ребра!Вокруг тебя поборники добравсех профсоюзов, возрастов и званий.Там, впереди, между гранитных зданий,как волнорезы поперёк реки –поставленные в ряд грузовики. Бездушен и железен этот строй.Он знает только: «осади!» и «стой!».Он норовит ревущую лавинунаправить в русло, втиснуть в горловину.Не дрогнув, может он перемолотьвсю плещущую, плачущую плоть… Там, впереди, куда несёт река,аляповатой вкладкой «Огонька»,как риза, раззолочено и ало,встаёт виденье траурного зала.Там саркофаг, поставленный торчком,с приподнятым над миром старичком:чтоб не лежал, как рядовые трупы.Его ещё приподнимают трубыпревыше толп рыдающих и стен.Работают Бетховен и Шопен. Вперёд, вперёд, свободные рабы,достойные Ходынки и Трубы!Там, впереди, проходы перекрыты.Давитесь, разевайте рты, как рыбы.Вперёд, вперёд, истории творцы!Вам мостовых достанутся торцы,хруст рёбер и чугунная ограда,и топот обезумевшего стада,и грязь, и кровь в углах бескровных губ.Вы обойдётесь без высоких труб. Спрессованные, сжатые с боков,вы обойдётесь небом без богов,безбожным небом в клочьях облаков.Вы обойдётесь этим чёрным небом,как прежде обходились чёрным хлебом.До самой глубины глазного днапостигнете, что истина черна. Земля среди кромешной чернотыодна как перст, а все её цветы,её весёлый купол голубой –цветной мираж, рассеянный Трубой.Весь кислород Земли сгорел дотлав бурлящей топке этого котла… Опомнимся! Попробуем спаститу девочку босую лет шести.Дерзнём в толпе безлюдной быть людьми –отдельными людьми, детьми любви.Отчаемся – и побредём домойсушить над газом брюки с бахромой,пол-литра пить и до утра решать:чем в безвоздушном городе дышать? Труба, Труба! В день Страшного Судаты будешь мёртвых созывать сюда:тех девочек, прозрачных, как слюда,задавленных безумьем белоглазым,и тех владельцев почернелых морд,доставленных из подворотен в морги снова воскрешённых трубным гласом… Дымись во мгле, подземная река,бурли во мраке, исходя парами.Мы забываем о тебе, покацветная жизнь сияет в панорамеи кислород переполняет грудь.Ты существуешь, загнанная вглубь,в моей крови, насыщенной железом. Вперёд, вперёд! Обратный путь отрезан,закрыт, как люк, который не поднять…И это всё, что нам дано понять.

Ты отомстила мне в гробуза все обиды и измены.Темна лицом, как кровь из вены,лежала, закусив губу. Я сильно сдал за этот год,что провалялся по больницам.Так брошенный тощает коти тени собственной боится. Я превратился в старика:усохли мышцы, грудь запала,и не даётся мне строка,забыв, как весело давала. Колдунья! Ведьма! Хохочи!Ты всю мою мужскую силус собою унесла в могилу,навечно спрятала в ночи.

Ты не ревнуй меня к словам,к магическим «тогда» и «там»,которых не застала.Ложится в строфы хорошолишь то, что навсегда прошло,прошло – и словом стало. Какой внутриутробный сроку тех или у этих строк –родители не знают.Слова, которые болят,поставить точку не веляти в строчку не влезают. Прости меня, что я молчу.Я просто слышать ночь хочусквозь толщину бетона.Я не отсутствую, я весьвпервые без остатка здесь,впервые в жизни – дома. Прости меня. Я просто так.Я просто слушаю собакбездомных, полуночных.Я просто слушаю прибой,шумящий вокруг нас с тобойв кварталах крупноблочных.

Твой город опустел. И Пётр, и Павлиз-за реки грозят кому-то шпилем.Державный призрак потонул, пропал,приливный шквал сменился полным штилем. Все отлетели. Отошли. Тоска.Так в смертный час уходит дух из тела.Но и моя кипучая Москвався выкипела. Тоже опустела. Виденья обступают и меня.Они всё ярче, чтобы не забыли.Гораздо ярче нынешнего дняи ярче, чем когда-то в жизни были.

Не могу прочесть слепых страницмною же написанного текста.Я уже не различаю лиц,светлых лиц из юности и детства. Я уже не разбираю слов –тишина мне заложила уши.Гул потусторонних голосовдо меня доносится всё глуше. Позабуду, как меня зовут.Стану тенью, призраком без тела,–лишь бы ещё несколько минутв небе это облако блестело!

Когда русская муза ушла в перевод(кто – на запад, а кто – на восток),не заметил убытка российский народ,но заметил недремлющий Бог. Да и то: на колхозных полях недород –это отнятый хлеба кусок.А на ниве поэзии – наоборот:Данте – он и по-русски высок. Ну и что, коль чужбина иссушит мозги?Ведь и дома не видно ни зги(между нами, бродягами, говоря). А вообще-то, как ни крути,под тосканское вечное небо уйтипредпочтительней, чем в лагеря.

Свернул я, перепутав города,однажды на Сенатскую с Арбата.Я твёрдо помню, что спешил куда-то.Но вот вопрос: откуда и куда? Я смутно помню замыслы поэмпро доблести, про славу, про победу…Хотелось землю мне, как Архимеду,перевернуть! Но вот вопрос: зачем? К жене спешил я или от женык возлюбленной, как в зале по паркету,но всё равно я упирался в Летуи понимал: мосты разведены…

Сонечка из-за каналаносовым платком махала.Мальчик шел — случайный зритель.Ехал царь-освободитель и погиб с бомбистом вместе.Мальчик был убит на месте.Первомартовская шутка,от которой как-то жутко.

Откуда мы? Из детства, из Москвыс рубиновыми звёздами, из книгЖюль Верна и Аркадия Гайдара,из: «Ну-ка песню нам пропой,весёлый ветер!»из перелётов через Полюс, из:«Но пассаран!»,«Рот фронт!»,«Бандьера росса!» Но также из Москвы военных лет,Москвы противотанковой, зенитной,поднявшей в небеса аэростаты,тоскливым жестом заломившей рукивремянок дымных в жестяное небо,из очереди на ночлег в метро,из воющего, как сирена, слова«э-ва-ку-ация!», из тыловой глуши,заваленной снегами, из альбомовс цветочками, с приписками в углу:«А тот, кто любит больше нас,тот пусть пишет дальше нас!». И, наконец, мы из раздельных школпотёмкинских времен, из перекуровбез шухера в уборных. Военрукбыл однорук, был новогодний бал –как пенистый бокал: летели «Брызгишампанского» – тогдашнего танго,был звёздный двор, где остужался пыл,ларёк наискосок: «Сто грамм и кружку!»,и снова зал, где па-де-патинер,и серпантин, и девочки вдоль стен,и Джордж, и Джордж, и Джорджиз Динки-джаза… Минует всё, как танец менуэт,как позапрошлый век – сыграет в ящик,но атмосферу вымерших планетпо круговым орбитам память тащит.Оттуда мы – из замкнутых эпох,окольцевавших сердцевину детства,и души наши – временный итог,и с каждым кругом тяжелей наследство…

В отеле «Метрополе»,под мухой, в час ночной –чего мы намололина мельнице ручной? Всё помнить обречённый –припомнить не могу:чему же муж учёныйучил нас в МГУ? Всё помнить обречённыйна долгие года –я помню кофе, чёрный,как прошлая среда. Как чёрный день позорав отечестве квасном.Хлебнув его, не скороуснёшь спокойным сном. Где ты теперь, пражанка?Услышу ль голос твой?Всё глушит грохот танкапо пражской мостовой. Почётно быть солдатомв отечестве моём.Стоим мы с автоматом,всем прикурить даём. Хотя и не просиликурильщики огня…За то, что я Россиислужу – прости меня!

Разбудил меня грохот на крыше:лист железа от ветра гремел.Между шкафом и полками, в нишеужас прятался белый, как мел. Будто кто-то родной помираетв тёмной комнате рядом с тобой.Будто хрупкую жизнь попираетВеликан многотонной стопой. И мерещилось мне, что планета –мёртвый мир, позабытый людьми,что не будет теперь ни рассвета,ни зелёной листвы, ни любви. Что сомкнуть пересохшие очимне не даст ни сегодня, ни впредьметаллический грохот средь ночи,равномерный и твёрдый, как смерть.

С чего начать? С любого пустяка.С пустого. С пустыря в окне вагона,когда курьерский в пригород с разгонавлетает впопыхах осенним днём,и вдруг: средь городского костяка –пустое место, и на нём – ворона.Пустырь. С него, пожалуй, и начнём. Итак, пустырь. На мёртвой полосебугров и сора между корпусами,как шерсти клочья на облезлом псе,клоки травы. Глаза полны слезами.Приснилась мне долина Алазаниво всей своей немыслимой красе! Итак – пустырь. Определим предмет.Поскольку пустоты на свете нет,и даже пустоту между планет –и ту переполняет звёздный свет, –мы пустырю дадим определенье:ПРОСТРАНСТВО БЕЗ КРАСОТ И БЕЗ ПРИМЕТ. . . . . . . . . . . . . . . . . Не путайте пустыню с пустырём.Пустырь тосклив, как крик: «Старьё берём!»Берёшь перо – и на пустом листе«П» тупо упирается в «СТ».Как ветра вой, как ржавый клок травы –унылый «У» и безысходный «Ы». В пустыне тоже пусто. Но взамензабора «Р» – в конце пустыни «Н».В пустыне – солнце, небо, караван,на горизонте башни разных стран,в уме у правоверного – Коран,в суме у православного – Псалтырь…Бог сотворил пустыню. Мы – пустырь. . . . . . . . . . . . . . . . . Пустырь. Итака. Хитрый Одиссей,состарившись в итоге жизни всей,сидит на берегу, седой абориген.И солнца средиземного рентгенпросвечивает вековые дали.У Одиссея на груди медали,на десять метров в глубину землязасорена обломками культуры:горшки, колонны, лысые скульптуры,остатки стен какого-то Кремля… Он вспоминает блеск протекших дней,а вкруг него пасутся, землю роя,и дружелюбно хрюкают герои,обманом превращённые в свиней. . . . . . . . . . . . . . . . . Передо мной Пустырь грядущих лет –ПРОСТРАНСТВО БЕЗ КРАСОТ И БЕЗ ПРИМЕТ.Без пастыря бреду по пустырю,забывшись, сам с собою говорю.Такси мимо меня всё в парк да в парк…А с дерева ворона: «Карк!» да «Карк!»