Труба
В Госцирке львы рычали. На Цветном
цветы склонялись к утреннему рынку.
Никто из нас не думал про Неглинку,
подземную, укрытую в бетон.
Все думали о чём-нибудь ином.
Цветная жизнь поверхностна, как шар,
как праздничный, готовый лопнуть шарик.
А там, в трубе, река вслепую шарит
и каплет мгла из вертикальных шахт…
Когда на город рушатся дожди –
вода на Трубной вышибает люки.
Когда в Кремле кончаются вожди –
в парадных двери вышибают люди.
От Самотёки, Сретенских ворот
неудержимо катится народ
лавиною вдоль чёрного бульвара.
Труба, Труба – ночной водоворот,
накрытый сверху белой шапкой пара!
Двенадцать лет до нынешнего дня
ты уходила в землю от меня.
Твои газоны зарастали бытом.
Ты стать хотела прошлым позабытым,
весёлыми трамваями звеня.
Двенадцать лет до этого числа
ты в подземельях памяти росла,
лишённая движения и звуков.
И вырвалась, и хлынула из люков,
и понесла меня, и понесла!
Нет мысли в наводненье. Только страх.
И мужество: остаться на постах,
не шкуру, а достоинство спасая.
Утопленница – истина босая –
до ужаса убога и утла…
У чёрных репродукторов с утра,
с каймою траурной у глаз бессонных
отцы стоят навытяжку в кальсонах.
Свой мягкий бархат стелет Левитан –
безликий глас незыблемых устоев,
который точно так же клеветал,
вещал приказы, объявлял героев.
Сегодня он – как лента в кумаче:
у бога много сахара в моче!
С утра был март в сосульках и слезах.
Остатки снега с мостовых слизав,
стекались в лужи слёзы пролитые.
По мостовым, не замечая луж,
стекались на места учёб и служб
со всех сторон лунатики слепые.
Торжественно всплывали к небесам
над городом огромные портреты.
Всемирный гимн, с тридцатых лет не петый,
восторгом скорби души сотрясал.
В той пешеходной, кочевой Москве
я растворяюсь, становлюсь как все,
объём теряю, становлюсь картонным.
Безликая, подобная волне,
стихия поднимается во мне,
сметая милицейские кордоны.
И я вливаюсь каплею в поток
на тротуары выплеснутой черни,
прибоем бьющий в небосвод вечерний
над городом, в котором бог подох,
над городом, где вымер автопарк,
где у пустых троллейбусов инфаркт,
где полный паралич трамвайных линий,
и где-то в центре, в самой сердцевине –
дымится эта чёрная дыра…
О, чувство локтя около ребра!
Вокруг тебя поборники добра
всех профсоюзов, возрастов и званий.
Там, впереди, между гранитных зданий,
как волнорезы поперёк реки –
поставленные в ряд грузовики.
Бездушен и железен этот строй.
Он знает только: «осади!» и «стой!».
Он норовит ревущую лавину
направить в русло, втиснуть в горловину.
Не дрогнув, может он перемолоть
всю плещущую, плачущую плоть…
Там, впереди, куда несёт река,
аляповатой вкладкой «Огонька»,
как риза, раззолочено и ало,
встаёт виденье траурного зала.
Там саркофаг, поставленный торчком,
с приподнятым над миром старичком:
чтоб не лежал, как рядовые трупы.
Его ещё приподнимают трубы
превыше толп рыдающих и стен.
Работают Бетховен и Шопен.
Вперёд, вперёд, свободные рабы,
достойные Ходынки и Трубы!
Там, впереди, проходы перекрыты.
Давитесь, разевайте рты, как рыбы.
Вперёд, вперёд, истории творцы!
Вам мостовых достанутся торцы,
хруст рёбер и чугунная ограда,
и топот обезумевшего стада,
и грязь, и кровь в углах бескровных губ.
Вы обойдётесь без высоких труб.
Спрессованные, сжатые с боков,
вы обойдётесь небом без богов,
безбожным небом в клочьях облаков.
Вы обойдётесь этим чёрным небом,
как прежде обходились чёрным хлебом.
До самой глубины глазного дна
постигнете, что истина черна.
Земля среди кромешной черноты
одна как перст, а все её цветы,
её весёлый купол голубой –
цветной мираж, рассеянный Трубой.
Весь кислород Земли сгорел дотла
в бурлящей топке этого котла…
Опомнимся! Попробуем спасти
ту девочку босую лет шести.
Дерзнём в толпе безлюдной быть людьми –
отдельными людьми, детьми любви.
Отчаемся – и побредём домой
сушить над газом брюки с бахромой,
пол-литра пить и до утра решать:
чем в безвоздушном городе дышать?
Труба, Труба! В день Страшного Суда
ты будешь мёртвых созывать сюда:
тех девочек, прозрачных, как слюда,
задавленных безумьем белоглазым,
и тех владельцев почернелых морд,
доставленных из подворотен в морг
и снова воскрешённых трубным гласом…
Дымись во мгле, подземная река,
бурли во мраке, исходя парами.
Мы забываем о тебе, пока
цветная жизнь сияет в панораме
и кислород переполняет грудь.
Ты существуешь, загнанная вглубь,
в моей крови, насыщенной железом.
Вперёд, вперёд! Обратный путь отрезан,
закрыт, как люк, который не поднять…
И это всё, что нам дано понять.
Разбор стихотворения классика «Плисецкий Герман» — «Труба»
Анализ стихотворения «Труба»
Герман Плисецкий — поэт, переводчик, чья судьба и творчество неразрывно связаны с эпохой оттепели и застоя. Стихотворение «Труба» — это сложное, многослойное произведение, написанное в 1982 году. В нём личные переживания переплетаются с масштабной исторической и политической метафорой, а образ подземной реки Неглинки (Трубы) становится центральным символом произведения.
Композиция и жанр. Стихотворение близко к жанру философской и гражданской лирики с элементами обличительной сатиры. Композиционно оно построено как нарастающее движение, подобное пробуждению стихии: от спокойной картинки московского утра к грозному, почти апокалиптическому наводнению, захватывающему всё — от быта до истории.
Тематика.
- «Русский бунт» и «Страшный суд»: Основная тема — неотвратимость возмездия, стихийного народного гнева, прорывающегося сквозь бетонные оковы режима. Труба — это не только река, но и метафора исторического прорыва, «дна», из которого поднимается правда («Утопленница – истина босая»).
- Противопоставление «цветной жизни» и «чёрной дыры»: Лирический герой видит поверхностную, праздничную Москву (цирк, рынок, трамваи), которая скрывает под собой тёмную, пугающую и настоящую реальность — реку в бетоне, грязь, кровь и страх.
- История и власть: Смерть вождя (или смена власти) показана как момент, когда «наводнение» вырывается наружу. Речь идёт о траурных демонстрациях, которые из скорби превращаются в тупую, животную стихию, направляемую пропагандой («безликий глас незыблемых устоев»).
- Индивидуальность и масса: Лирический герой переживает трагедию растворения в толпе, потери себя («становлюсь картонным»). Он — «капля» в потоке «чёрной черни», которую бездушная машина («грузовики») может «перемолоть».
Образы и символы.
- Труба/Неглинка: Центральный образ. Это и конкретное место в Москве, подземная река, заключённая в трубу. Но это и Стихия, История, Память, Народ, которые, будучи загнанными глубоко, рано или поздно вырываются наружу, сметая всё на своём пути. Труба — это «чёрная дыра» в центре города и души, «ночной водоворот», место смерти и одновременно рождения истины.
- Левитан: Безликий голос государственной пропаганды, циничный и бездушный («клеветал, вещал приказы, объявлял героев»). Рифма «Левитан — устоев — клеветал — героев» подчёркивает фальшь этого «лица» эпохи.
- «Девочка босая лет шести»: Хрупкий, беззащитный образ одной, отдельной человеческой жизни, которую спасти важнее, чем участвовать в «историческом наводнении». Это призыв к гуманизму.
- Цвет: Мотив цвета («цветная жизнь», «цветная жизнь поверхностна», «цветной мираж») противопоставлен чёрному, белому и серому. Цвет — это иллюзия, внешняя оболочка, которая скрывает чёрную, страшную правду («постигнете, что истина черна»).
Художественные особенности.
- Напряжённый, рваный ритм: Длинные, повествовательные строки сменяются короткими, рублеными, передающими напор стихии и панику толпы.
- Экспрессивная лексика: Обилие глаголов движения («рушатся», «вышибают», «катится», «хлынула», «прет», «несёт»), а также мрачная, телесная образность («хруст рёбер», «грязь и кровь», «почернелых морд»).
- Анафора и инверсия: «Вперёд, вперёд…», «Ты уходила… Ты стать хотела… Ты в подземельях…» — эти приёмы создают ритм заклинания, гипнотического движения.
- Гротеск и сарказм: «у бога много сахара в моче», «как риза, раззолочено и ало» — эти строки обнажают цинизм и фальшь официальной риторики.
- Интертекстуальность: Строки «Вперёд, вперёд, свободные рабы...» — прямая отсылка к поэзии А.С. Пушкина и к библейскому мотиву рабства. Упоминание Ходынки, Трубы и Страшного Суда вплетает стихотворение в контекст русской трагической истории.
Основная идея и пафос. Стихотворение «Труба» — это крик отчаяния и яростный протест против дегуманизации, против превращения человека в безликую часть «народной» стихии, против фальши советской жизни. Плисецкий показывает, что любое насильственное подавление — будь то реки или истории — порождает чудовищный взрыв. Истина, которую мы находим на «дне», оказывается убогой и страшной, а «цветная жизнь» — лишь мираж. Выход из этого замкнутого круга лирический герой видит не в новом наводнении, а в попытке сохранить человеческое лицо, отдельную душу («опомнимся... дерзнём... быть людьми»).
Заключение. «Труба» Германа Плисецкого — одно из самых сильных и трагических стихотворений позднесоветской эпохи. Это не просто пейзажная зарисовка Москвы, а глубокое исследование природы власти, толпы и личной ответственности перед лицом Истории. Стихотворение требует вдумчивого, неспешного чтения, но его образы и ритм надолго остаются в памяти.
Рекомендации для прочтения:
Если вам понравилась «Труба» Плисецкого, обратите внимание на стихи других авторов, работавших в схожей гражданской и философской манере:
- Н.С. Гумилёв — «Заблудившийся трамвай» (исследование города, времени и личной судьбы).
- И. А. Бродский — «Письма римскому другу», «Остановка в пустыне» (чувство истории, размышления о времени и вечности).
- О. Э. Мандельштам — «Мы живём, под собою не чуя страны...» (гражданская лирика, трагедия эпохи).
- А. А. Блок — «Возмездие», «Двенадцать» (цикличность истории, народная стихия и её разрушительная сила).


