Стихи Каролины Павловой

Да, возвратись в приют свой скудный:Ответ там даст на глас певцаГранит скалы и дол безлюдный,—Здесь не откликнутся сердца. Забудь, что мы тебе сказали,Покинь, что встретил в первый раз;Тебя и мы не разгадали,И ты, пришлец, не понял нас. В глухую степь, у края света,Далеко от людских бесед,Туда забросил бог поэта;Ему меж нами места нет. Не гул там разговоров скучных,Там бури бешеный набег,И глас лесов седых и звучных,И шум твоих сибирских рек. Там под родными небесами,Не зная нашей суеты,Забывши нас, забытый нами,Поэтом сохранишься ты!

Не дай ты потускнеть душе зеркально чистойОт их дыхания, невинный ангел мой!Как в детстве, отражай игрой ее сребристойВсе сказки чудные, дар старины святой. Дивися хитростям русалки голосистой,Пусть чудится тебе косматый домовой;Волшебных тех цветов храни венок душистый,Те суеверия — наряд любви младой. Верь, дева милая, преданиям старинным,В сердечной простоте внимай рассказам длинным;Пусть люди мудрые их слушают шутя, Но ты пугайся их вечернею порою;Моей души твоя хотела быть сестрою,Беспечный же поэт всегда душой дитя.

Шепот грустный, говор тайный,Как в груди проснешься тыОт неясной, от случайной,От несбыточной мечты? .. И унылый, и мятежный,Душу всю наполнит он,Будто гул волны прибрежной,Будто колокола звон. И душа трепещет страстно,Буйно рвется из оков,Но бесплодно, но напрасно:Нет ей звуков, нет ей слов. О, хоть миг ей! миг летучий,Миг единый, миг святой!Чтоб окрепнуть немогучей,Чтобы вымолвить немой! Есть же светлые пророки,Вдохновенья торжества,Песен звучные потокиИ державные слова!.. Шепот грустный, говор тайный,Как в груди проснешься тыОт неясной, от случайной,От несбыточной мечты!..

Есть любимцы вдохновений,Есть могучие певцы;Их победоносен гений,Им восторги поколений,Им награды, им венцы. Но проходит между намиНе один поэт немой,С бесполезными мечтами,С молчаливыми очами,С сокровенною душой. Этих манит свет напрасно,Мысль их девственно дика;Лишь порой, им неподвластна,Их слеза заблещет ясно,Вспыхнет жарко их щека. Им внушают вдохновеньеНе высокие труды,Их призванье, их уменье —Слушать ночью ветра пеньеИ влюбляться в луч звезды. Пусть не их толпа лелеет;Пусть им только даст онаУголок, где шум немеет,Где полудня солнце греет,Где с небес глядит луна. Не для пользы же народовВся природа расцвела:Есть алмаз подземных сводов,Реки есть без пароходов,Люди есть без ремесла.

БледноликийИнок дикий,Что забылся ты в мечтах?Что так страстно,Так напрасноСмотришь вдаль, седой монах? Что угрюмойИщешь думой?Чужд весь мир тебе равно;Что любил ты,С кем грустил ты, —Всё погибло уж давно. Бросил раноСвет обманаТы для мира божьих мест;Жизни цельюСделал келью,Вместо счастья, взял ты крест. Лет ты многоПрожил строго,Память в сердце истребя;Для былогоНет ни слова,Нет ни вздоха у тебя. Или тщетноДолголетноТы смирял душевный пыл?Иль в святынеТы и нынеНе отрекся, не забыл? БледноликийИнок дикий,Что забылся ты в мечтах?Что так страстно,Так напрасноСмотришь вдаль, седой монах?

Томно веют сикоморы,Сад роскошный тих и нем;Сон сомкнул живые взоры,Успокоился гарем. Что, главу склоня так низко,В зале мраморной одна,Что сидишь ты, одалиска,Неподвижна и бледна? Или слушаешь ты, дева,Средь заветной тишиныЗвуки дальнего напева,Дальный гул морской волны? — В область счастья, в область мира,Красотой своей горда,Ждет могучего эмираДочь единая жида. Без заботы, без боязниЗдесь забудет, хоть на миг,И победы он, и казни,И врагов последний крик. Много ль сладостных приманокДля владыки ты найдешь?Чернооких ли гречанокПеснь влюбленную споешь? Или гурией небеснойПеред ним запляшешь ты?Или сказкою чудеснойРазвлечешь его мечты? «Нет, не песней, нет, не сказкойВстречу здесь владыку я,—Но святою, чистой лаской,Лучше плясок и пенья. В этот жданный час отрадыВспомню мать свою я вновь,Все эмировы награды,Всю эмирову любовь. И узнает он немуюДуму тайную мою;Тихим вздохом очарую,Взором страстным упою. И, склонясь с улыбкой нежнойК повелителю лицом,Жар груди его мятежнойУсмирю моим ножом».

1 «Не гони неутомимоПо широкой мостовой,Не скачи так скоро мимоТы, мой всадник удалой! Не гляди ты так спесиво,Ты не слушай так слегка:Знаю я, как молчаливоДума точит смельчака; Как просиживает ночиОн, угрюм, неизлечим;Как напрасно блещут очиВсех красавиц перед ним. Средь веселий залы шумной,В тишине лесной глушиЗнаю бред его безумный,Грусть блажной его души. Усмехайся ты притворно,Погоняй коня ты вскок;Не всегда же так проворноПронесешься, мой ездок. Хоть стучат коня копыты, —Не заглушат слов моих;Хоть скачи ты, хоть спеши ты, —Не ускачешь ты от них И взойдешь в мою лачужку,Мой красавец, в добрый час;Ты послушаешь старушку,Не сведешь с нее ты глаз». Пыль вдали столбом взвивалась,Проскакал ездок давно,И старуха засмеяласьИ захлопнула окно. И как только слышен сноваЗвонкий топот бегуна,Уж красавца молодогоЖдет старуха у окна. Словно как стрелу вонзаетВ глубину сердечных ран,Взор за юношей бросает,Как невидимый аркан. И пришло то время скоро,Что с утра до тьмы ночнойРжал у ветхого забораБыстроногий вороной. Что творится у старухиС чернобровым молодцом? —Уж в народе ходят слухи,Слухи странные о том. 2 Близ лампады одинокойОн сидит, нетерпелив,В сумрак комнаты глубокойОчи жгучие вперив. Что младому сердцу снится?Ждет чего оно теперь?Дверь, белея, шевелится,И старуха входит в дверь; Входит дряхлая, седая,И садится, и опять,Обольщая, возмущая,Начинает речь шептать. Юной грусти бред мятежный,Сокровенные мечтыОдевает в образ нежный,В непорочные черты. Говорит про деву-чудо,Так что верится едва,И берет, бог весть откуда,Ненаслушные слова: Как щеки ее душистойТомно блещет красота,Как сомкнуты думой чистойНедоступные уста; Как очей синеет безднаЛучезарной темнотой,Как они сияют звездноНад мирскою суетой; Как спокоен взор могучий,Как кудрей густая мглаОбвивает черной тучейЯсность строгого чела; Как любить ее напрасно,Как, всесильная, онаУвлекательно прекрасна,Безнадежно холодна. — А в покое темно, глухо,Бьет вдали за часом час;Соблазнительно старухаШепчет, шепчет свой рассказ, Говорит про деву-чудо,Так что верится едва,И берет, бог весть откуда,Ненаслушные слова. 3 На коне неутомимоПо широкой мостовойУж давно не скачет мимоНаш красавец удалой. В зимней стуже, в летнем зноеОн и ночью, он и днемВ запертом сидит покоеСо старухою вдвоем. Неподвижный, весь исчахлый,Он сидит как сам не свойИ в лицо старухе дряхлойСмотрит с жадностью немой.

«Здравствуй, наш монах печальный!Мы к тебе идем опять:Солнце в лес скатилось дальный —Скучно в поле нам гулять. Ведь мы дети здесь чужие:Из родной своей землиМы с отцом сюда впервыеТолько месяц что пришли. Мы не свыклись с вашим краем,И мальчишки тех полейГоворят нам, что не знаемИгр испанских мы детей. Сказку расскажи нам сноваПро бойца-богатыря,Иль про чародея злого,Иль про славного царя». На детей взглянул, тоскуя,Бледный сын монастыря:«Да, вам сказку расскажу яПро великого царя. — Был царь грозный, был царь славный,Был владыка многих стран;Слал он свой закон державныйЧрез широкий океан. В недрах гор он черпал златоВластью слова своего;Солнцу не было закатаВо владениях его. Вдаль неслись его угрозы,Страх бросая в шум столиц:Царские мочили слезыЖесткий пол его темниц. И в безумстве дум надменных,Вырвав жалость из души,—Брал с сирот и с угнетенных,Как торгаш, он барыши. Ненасытный, беспощадный,В схватке с роком устоя,Он забыл, в гордыне жадной,Что над ним был Судия. И восстал нежданный мститель,И ворвался злой пришлецВ недоступную обитель,В раззолоченный дворец. Мимо зал, где страсти бдели,Вкрался в царский он покой,И подполз к его постели,И впился в него змеей». — «Кончи же, монах, уж поздно…Что ж ты голову склонил?Отчего взглянул так грозно?Уж не ты ль царя убил? ..» Приподнялся в гневной мочиСтан высокий чернеца;Засверкали дики очиПолумертвого лица: «Да, убил я исполина,Сокрушил в избытке сил!С трона сбросил властелина,В гроб живого положил! Я палач его безвестный,Искупитель старины;Как два тигра в клетке тесной,Мы вдвоем заключены. Утомимся мы борьбою,И согнет седой монахПод ногой своей босоюИмператора во прах!» Замолчал рассказчик странный;Дети робко отошли,И, мелькнув чрез дол туманный,Скрылись птичками вдали. И кругом всё стало пусто, —И восшедшею лунойМонастырь святого ЮстаОзарился под горой.

Я помню, сердца глас был звонок,Я помню, свой восторг оноВсем поверяло как ребенок;Теперь не то — тому давно. Туда, где суетно и шумно,Я не несу мечту свою,Перед толпой благоразумноСвои волнения таю. Не жду на чувства я отзыва, —Но и теперь перед тобойЯ не могу сдержать порыва,Я не хочу молчать душой! Уж не смущаюсь я без нужды,Уж странны мне младые сны,Но всё-таки не вовсе чуждыИ, слава богу, не смешны. Так пусть их встречу я, как прежде.Так пусть я нынче волю дамСвоей несбыточной надежде,Своей мечте, своим стихам; Пусть думой мирной и приветнойПочтут прошедшее они:Да не пройдет мой день заветный,Как прочие простые дни; Пусть вновь мелькнет хоть тень былого,Пусть, хоть напрасно, в этот мигС безмолвных уст сорвется слово,Пусть вновь душа найдет язык! Она опять замолкнет вскоре, —И будет в ней под тихой мглой,Как лучший перл в бездонном море,Скрываться клад ее немой.

1 В подземной тьме, в тиши глубокой,Уж под ночь рудокоп младой,В забвеньи думы одинокой,Сидел пред собранной рудой.Вдали, гудя сквозь лес дремучий,Звал всенощной протяжный звон;Но, наклонясь над темной кучей,Не слышал благовеста он.Глядел он в глубь, где клад несметныйНемая покрывала мгла,Глядел на камень тот бесцветный,В котором власть земли спала. А звук носился непонятныйВдоль переходов рудника,Жужжал как бы припев невнятныйПри тихом стуке молотка. Но он с заветного металлаНи глаз, ни мыслей не спускал.Пусть там, вверху, весна блисталаЦветным ковром на высях скал;Пусть солнце там, над мертвой бездной,В лучах купало край земной;Пусть небосклон тысячезвездныйСиял бездонной глубиной,—Одно он думал. И нежданно,Как бы в ответ его мечте,Заговорил вдруг кто-то странно,Глазами блеща в темноте: «Да, что на каменном здесь ложеЛежит в затворе у меня,Вам неба божьего дороже,Светлее звезд, нужнее дня.И что ж сиянье небосклона,Вся эта пошлая красаТому, кто зрит земного лонаНеведанные чудеса?Кто в жизнь, блестящую под мглою,В светло-волшебный мир проник?Кто понял мощною душоюСтихий таинственный язык? О власти этой, праха чадо,Ты вопрошаешь глуби дно; —Не лгут мечты твои, и надоДля исполненья лишь одно: Чтоб волей ты неутомимоВраждебный покорял металл,Чтоб, как красавицы любимой,Ты злата хладного искал;Чтоб неотступный, ежечасныйВ тебе был помысел один,Чтоб не смущали думы яснойЖена и мать, и брат, и сын.Чтоб шел ты мимо без вниманья,Единой страстию дыша;Чтоб были здесь твои желанья,Твой мир, твой рай, твоя душа. И ты поймешь немые силы,И будет знать твоя рука,Где вьются золотые жилыВ груди глубокой рудника;Увидишь ты очами духаТо, что незримо для очей;Непостижимое для слухаУслышит слух души твоей.Взойдешь ты в тайную обитель,В хранилище даров земных,И, всех сокровищ повелитель,Из мрака вызовешь ты их». . . . . . . . . . . . . . . Всё вновь молчало в бездне хладнойА юноша, над щелью скалНагнувшись, взор недвижно-жадныйВ глубь безответную вперял.И утром, как толпою шумнойУж снова копь была полна,Еще глядел он, как безумный,В заветный мрак глухого дна. 2 Про рудокопа уж два годаНесется слух во всей стране:Не знать работникам заводаТакой удачи и во сне.Руду он словно вызываетИз скал ударом молотка,И хоть неопытен, а знаетОн гору лучше старика.Вернее всякого расчетаСлывет у всех его совет,И в руднике нейдет работаВ то время, как его там нет.Живет теперь он при заводеНе бурщиком уже простым;Но всё, как будто бы в невзгоде,Душевной немочью томим.Женился он, тому давно ли?Жена прекрасна, молода;Но, видно, с ним счастливой долиЕй не дождаться никогда.К окну лицом склонившись белым,Всю ночь глядит и ждет она;А муж, что крот, по суткам целымЖивет в земле, не зная сна.Про него уже толкуетДавно вполголоса народ,Что он сквозь камень злато чуетИ жил выщупывает ход.И говорить о том не смели,Но в копи видели не разПред ним, во мраке темной щели,Внезапный блеск двух волчьих глаз. «С ним вечером об эту пору, —В заводе сказывал старик, —Тому два дня, пошел я в гору;Был тих, как гроб, пустой рудник.Шли оба молча мы чрез шлаки,Он часто вкруг себя глядел,Как бы неведомые знакиНа камне отыскать хотел;И дрогнул вдруг, и с диким взглядомПовел рукою по скале;И мне сдалось, что с нами рядомТут кто-то двигался во мгле». 3 Дни проходили.Раз в пучинеРаботники, столпясь с утра,В углу шептали: «В копи нынеОн не был, не был и вчера.Он у окна своей светелкиСидел весь день. Что сталось с ним?»Вопросы средь толпы и толкиНосились говором глухим.Но в переходе зашумело,—Идет: все стихли голоса;И за привычное он дело,Как прежде, молча принялся.Но шел в забвении глубоком,Глядел на камень он седойБессмысленным, недвижным оком,Как на предмет ему чужой.И вдруг, в порыве тяжкой скуки,Сердито он отбросил лом,Сел на земь и, скрестивши руки,Поник задумчивым челом.Остановилася работа;В него вперяя взор немой,Стояли все кругом, — а что-тоВорчало глухо за скалой. 4 Обвив вершины, лес и воды,Прозрачная синела тень,Просонки дремлющей природы,—Уже не ночь, еще не день.Темно селение стояло;Лишь только в горнице однойСвеча, бледнея, догоралаПред наступающей зарей.Тиха была светлица эта;Оклад иконы на стенеБлистал в полсумраке рассвета;Белела люлька в глубине,Но там один жилец бессонныйДо утра отдыха не знал,И шаг его неугомонныйВсю ночь там по полу стучал.Ходил он, бледный и угрюмый,Не чувствуя движенья ног;От тяжкой вдруг очнувшись думы,Взглянул в окно, —зардел восток.День новый новую заботуПринес — светает на дворе,Пора вчерашнюю работуИдти осматривать в горе. И тихо к люльке подошел он,И, сумрачным склонясь лицом,Остановился, грусти полон,Перед священным детским сном. Чего ты ждешь? Тьмы покрывалоУж божий мир стряхнул с чела!Не для тебя то солнце встало,Не для тебя земля светла;Не для тебя улыбка сынаИ кров семейного жилья!Твой дом — та мертвая пучина,Ее скалы — твоя семья.Проснется твой младенец милыйНе при тебе, — пора, иди!Иль сердца труп давно остылыйЗатрепетал в твоей груди?Или, в душе таясь безвестно,Когда злых сил она полна,Вдруг всходят, сквозь грехи, чудесноТвои, о боже, семена? Он долго возле колыбелиСтоял, — и будто перед нейМечты души его яснели,Смягчался дикий блеск очей. Знавал он эти сны благие!..Но время!.. Звонкий час пробил,И тихою рукой впервыеМладенца он перекрестил! 5 Еще поля кругом молчали,Утесы спали темным сном,Не раздавался скрежет стали,С гранитом не боролся лом;Еще вся грешная тревога,Весь алчный шум земной страныНе нарушали в мире богаВеликолепной тишины. Шел рудокоп чрез дол росистый,И, подходя к немым скалам,Впивал всей грудью ветр душистый,Земли весенний фимиам.И сверху взор он бросил ясныйВ глухое, смрадное жерло:Да, он отвергнет дар напрасный,Покинет мрака ремесло!Воскреснет вольною душою,И снова будет мирно спать,И видеть солнце над собою,И божьим воздухом дышать.В последний раз, живых могила,Проходит он твой темный путь!.. Безумец! будто б то, что было,Так можем с жизни мы стряхнуть! В то утро, средь тиши завода,Вдруг словно гром загрохотал;И крик пронзительный народа .Взвился кругом: «Обвал! Обвал!»Над потрясенной глубиноюСбежались рудокопы вмиг:Глядят встревоженной толпою —Широко завален рудник. И взором бледные мужчиныСочлися — нет лишь одного:Не отдал грозный дух пучиныЛюбимца только своего.

Блещет дол оледенелый,Спят равнины, как гроба;Средь степи широкой, белойОдинокая изба. Ночь светла; мороз трескучий,С неба звездного лунаПрогнала густые тучиИ гуляет там одна. И глядит она в светлицуВсем сиянием лицаНа заснувшую девицу,На невесту молодца. А внизу еще хозяйкаС сыном в печь кладет дрова:«Ну, Алеша, помогай-ка!Завтра праздник Рождества». И, огонь раздувши, встала:«Подожди ты здесь меня,Дела нынче мне не мало,—Да не трогай же огня». Вышла вон она со свечкой;Мальчик в сумерках один;Смотрит, сидя перед печкой:Брызжут искры из лучин. И огонь, вначале вялый,И притворчив, и хитер,Чуть заметен, змейкой алойВдоль полен ползет как вор. И сверкнул во мраке дыма,И, свистя, взвился стрелой,Заиграл неодолимо,Разозлился как живой. И глядит дитя на пламень,И, дивяся, говорит:«Что ты бьешься там об камень?Отчего ты так сердит?» — «Тесен свод, сжимают стены, —Зашипел в печи ответ,—Протянуть живые членыЗдесь в клеву мне места нет. Душно мне! А погляди-ка,Я б на воле был каков?» —И взлетел вдруг пламень дико,Будто выскочить готов. «Не пылай ко мне так близко!Ты меня, злой дух, не тронь!»Но глазами василискаНа него глядит огонь: «Мне ты путь устрой!Положи мне мост,Чтоб во весь я свойМог подняться рост. Здесь я мал и слаб,Сплю в золе как тварь;Здесь я — подлый раб,Там я — грозный царь! Поднимусь могуч,Полечу ретив,Разрастусь до туч,Буду диво див!» Рыщет в печке, свищет, рдея,Хлещет он кирпичный свод,Зашипит шипеньем змея,Воем волка заревет. И ребенок, с робким взглядом,Как испуганный слуга,Положил поленья рядомС полу вплоть до очага. . . . . . . . . . . . . Ночь ясна; луна-царицаСмотрит с звездного дворца;Где же мирная светлица?Где невеста молодца? Ночь тиха; край опустелыйХладный саваном покрыт;И в степи широкой, белойСтолб лишь огненный стоит.

Была ты с нами неразлучна,И вкруг тебя, средь тишины,Вились светло, носились звучноМладые призраки и сны.Жила в пределе мирно-тесномОдна ты с думою своей,Как бы на острове чудесном,За темной шириной морей.Земных желаний ты не знала,Не знала ты любви земной;И грохот жизненного валаРоптал вдали, как гром глухой.И стала ныне ты не наша!Восторг погас, порыв утих;Познанья роковая чашаУже коснулась уст твоих.Забудешь тайну вдохновенийВ борьбах земного бытия;В огне страданий и волненийПерегорит душа твоя. —— Нет! не прав ваш ропот тайный!Не мечтаний сладкий хмель,Не души покой случайныйЕй назначенная цель. Пусть пловца окрепнет сила,Покоряя бурный вал!Пусть пройдет через горнилоНеочищенный металл! Осуждает провиденьеСердце жаркое узнатьГорьких мук благословенье,Жертв высоких благодать. Нет! есть сила для полетаВ смелом трепете крыла!Та беспечная дремотаЖизнью духа не была. Он зрелей теперь для дела,Он светлей для вольных дум;Что умом тогда владело,Тем владеет ныне ум.

Читала часто с грустью детскойСказание святое я,Как ночью в край ГеннезарецкойНеслась апостолов ладья. И в переливы мглы ненастнойСмотря, они узрели вдругКак шел к ним морем образ ясный,И их сердца стеснил испуг. И над волной неугомоннойК ним глас божественный проник:«То я! дерзайте!» — И смущенныйТогда ответил ученик: «Коль это ты, мне сердце ныне,Учитель, ободри в груди:Вели идти мне по пучине».И рек господь ему: «Иди!» И он пошел, — и бездны влагаВ сплошной сливалася кристалл,И тяжесть твердого он шагаНа зыбки воды упирал. Но бурный ветр взорвал пучину;И в немочи душевных силОн, погибая, Девы к сынуМолящим гласом возопил. И мы, младые, веры полны,По морю бытия пойдем;Но скоро почернеют волныИ дальный загрохочет гром. И усумнимся мы душою,И средь грозящей ночи тьмыК тебе с трепещущей мольбоюВзываем, господи, и мы. Не нам до божьего примераДостигнуть силою святой!Не наша уцелеет вераВ грозе, над глубью роковой! Кто жизни злое испытаньеМогучим духом встретить мог?Кто жар любви и упованье,Или хоть грусть в душе сберег? Все чувства вянут в нас незримо;Все слезы сохнут, как роса;Земля и небо идут мимо:Его лишь вечны словеса.

Чрез сад пустой и темный кто-тоСредь летней ночи шел один;Владела томная дремотаОбъемом сумрачных равнин.Шумел какой-то праздник дальний;Сквозь мглу аллеи проникалИ звонкий гул музыки бальной,И яркий луч блестящих зал.Шел дальше, тихою походкой,Мечтатель тот, потупя взор;И вышел вон, где за решеткойТемнел неведомый простор.И в мох, под липою ветвистой,Он лег, задумчив и угрюм;К нему туда, чрез дол душистый,Не доходил безумный шум,Лишь что-то в зелени зыбучейВздыхало, будто в грезах сна;А перед ним над черной тучейСтояла бледная луна.Над тучей так она стоялаВ былое время, в ночь одну;Чуть внятно так же звуки балаНеслись в лесную тишину… «Ужель так памятно мгновенное?Увы! ужель вовеки намНевозвратимо незабвенное,Невозвратимо здесь и там? ..Родное, бросив жизнь телесную,От нас умчится навсегда льВ неизмеримость неизвестную,В непроницаемую даль?..Где вы, далекие, любимые?Где вас душою отыскать?Мои мечты неусыпимыеВ какой предел мне к вам послать?Кто даст мне власть, сквозь отдалениеХоть взор единый пророня,Теперь узреть вас на мгновение,Узнать, вы помните ль меня?!.»Умолк он; и ответ в долинеПослышался средь пустоты:«Далеких вновь ты хочешь нынеУвидеть, — их увидишь ты!» Взглянул, трепеща поневоле,В объем безлюдной он страны:Ходил лишь ветер в чистом поле,Сиял в пространстве свет луны. И повторил, звуча в пустыне,Тот голос неземной груди:«Далеких вновь ты хочешь нынеУвидеть, — встань же, — и гляди!»Минуты есть, в которых словоНе пропадет, как звук, вдали:Желанья своего слепогоДа убоится ж сын земли!Пришелец встал. Струею мглистой,Долины наполняя дно,Всходил пред ним туман волнистый,Раскинулся как полотно,Покрыл, сливаясь серовато,Весь край широкой пеленой,И как зловещий звон набатаСлова гудели в тьме ночной. «Гляди в туман, из дального пределаЗови душой возлюбленных твоих!Те<х>, чья любовь к тебе не охладела,Ты в той дали светло увидишь их,И тускло —тех, кто мыслью равнодушнойТебя порой припомнят, разлюбя;И будешь ты искать сквозь мрак воздушныйНапрасно всех, забывших про тебя!»И замолчал железный голос.Стоял пришлец в безмолвной мгле,Как бы готов на бой, и волосНа хладном двигался челе.Что вспоминал он в думе странной!Чего боялся в этот миг?Какой он горести нежданнойВозможность мыслию постиг?..И вдруг забилось сердце гордо,И смело вспыхнул взгляд младой;Глубоко, недвижимо, твердоСтал он глядеть в туман седой. И вот, — как призрак сновидений,В дали, сквозь переливный дым,Мелькнули три, четыре тениНеясно, бледно перед ним.И он глядел, — ив грудь вникалоТоски жестокой лезвее;Глядел он в грозное зерцало,И сердце назвало ее —Ее, кому с любовной веройДуша молилася его.Впилися взоры в сумрак серый,Впились, — не встретив ничего! Не раз средь жизненного Мая,В час испытанья, в час одинГлава покрылась удалаяПечальным бременем седин.Но чаще — в полной силе века,В свои цветущие годаСтареет сердце человекаВ одно мгновенье — навсегда!Поник страдалец головою,Слеза застыла, не скатясь;С своей последнею мечтоюПростился он в тот горький час.Поблекло чувство молодоеВ ту ночь; что не изведал он?Иль откровенье роковое,Или безумный сердца сон.. . . . . . . . . . . . . О! смерти в день, в день возрожденьяСогреет ли нам душу вновь,Следы земного искаженьяСотрет ли промысла любовь?Исчезнет ли клеймо страданий,Жестоких опытов печать?Там снова радостных незнанийСвятая есть ли благодать?О, есть ли юность там другаяДля истощенных сердца сил!..Спадает, горестно блистая,Слеза на таинство могил.

Он знает то, что я таить должна:Когда вчера, по улицам Мадрита,Суровый брат со мною шел сердито,—Пред пришлецом, мантильею покрыта,Вздохнула я, немой тоски полна. Он знает то, что я таить должна:В ночь лунную, когда из мрака садаЕго ко мне неслася серенада, —От зоркого его не скрылось взгляда,Как шевелился занавес окна. Он знает то, что я таить должна:Когда, в красе богатого убора,Вошел он в цирк, с мечом тореадора,—Он понял луч испуганного взора,И почему сидела я бледна. Он знает то, что я таить должна:Он молча ждет, предвидя день награды,Чтобы любовь расторгла все преграды,Как тайный огнь завешенной лампады,Как сильная, стесненная волна!

Вчера листы изорванного томаПопались мне, — на них взглянула я;Забытое шепнуло вдруг знакомо,И вспомнилась мне вся весна моя. То были вы, родные небылицы,Моим мечтам ласкающий ответ;То были те заветные страницы,Где детских слез я помню давний след. И мне блеснул сквозь лет прожитых тениРебяческий, великолепный мир;Блеснули дни высоких убежденийИ первый мой, нездешний мой кумир. Так, стало быть, и в жизни бестревожнойДолжны пройти мы тот же грустный путь,Бросаем всё, увы, как дар ничтожный,Что мы как клад в свою вложили грудь! И я свои покинула химеры,Иду вперед, гляжу в немую даль;Но жаль мне той неистощимой веры,Но мне порой младых восторгов жаль! Кто оживит в душе былые грезы?Кто снам моим отдаст их прелесть вновь?Кто воскресит в них лик маркиза Позы?Кто к призраку мне возвратит любовь? ..

Хотя усталая, дошла яДо полпути;И легче, цель уж познавая,Вперед идти. Уроки жизни затвердилаЯ наизусть;О том, что было сердцу мило,Умолкла грусть. И много чувств прошло, как тени,Не виден след;И многих бросила стремленийЯ пустоцвет. Иду я мирною равниной,Мой полдень тих.Остался голос лишь единыйВремен других. И есть мечта в душе холодной,Одна досель;Но думе детской и бесплоднойПредаться мне ль? Когда свой долг уж ныне ясноУм оценил;Когда мне грех терять напрасноОстатки сил! Но этот сон лежал сначалаВ груди моей;Но эта вера просиялаМне с первых дней. Стремился взор в толпе коварнойВсегда, вездеК той предугаданной, Полярной,Святой звезде. И мнилось, если б невозвратноИ все зашли,Одна б стояла беззакатноНад мглой земли. И хоть ищу с любовью тщетной,Хоть мрак глубок, —Сдается мне, что луч заветныйСолгать не мог, Что он блеснет над тучей чернойДуше в ответ…И странен этот мне упорный,Напрасный бред.

С вершин пустынных я сошел,Ложится мрак на лес и дол,Гляжу на первую звезду;Далек тот край, куда иду! Ночь расстилает свой шатерНа мира божьего простор;Так полон мир! мир так широк,—А я так мал и одинок! Белеют хаты средь лугов.У всякого свой мирный кров,Но странник с грустию немойСтрану проходит за страной. На многих тихих долов сеньСпадает ночь, слетает день;Мне нет угла, мне нет гнезда!Иду, и шепчет вздох: куда? Мрачна мне неба синева,Весна стара, и жизнь мертва,И их приветы — звук пустой:Я всем пришлец, я всем чужой! Где ты, мной жданная одна,Обетованная страна!Мой край любви и красоты —Мир, где цветут мои цветы, Предел, где сны мои живут,Где мертвые мои встают,Где слышится родной язык.Где всё, чего я не достиг! Гляжу в грядущую я тьму,Вопрос один шепчу всему;«Блаженство там, — звучит ответ,—Там, где тебя, безумец, нет!»

Грустно ветер веет.Небосклон чернеет,И луна не смеетВыглянуть из туч;И сижу одна я,Мгла кругом густая,И не утихаяДождь шумит, как ключ. И в душе унылоОнемела сила,Грудь тоска стеснила,И сдается мне,Будто всё напрасно,Что мы просим страстно,Что, мелькая ясно,Манит нас во сне. Будто средь волненийБуйных поколенийЧистых побужденийНе созреет плод;Будто всё святоеВ сердце молодое,Как на дно морское,Даром упадет!

Средь праздного людского шумаВдруг, как незримый херувим,Слетает тихо дева-думаПорой к возлюбленным своим. И шепчет, оживляя странноВсё, что давно прошло сполна.Сошлась не раз я с ней нежданно,И вот, знакомая, она В день чудотворца НиколаяОпять является ко мнеИ, многое напоминая,Заводит речь о старине — Как, пешеходцем недостойнымС трудом свершив вы путь святой,Меня стихом дарили стройнымИ ложкою колесовой. И ваш подарок берегу я,И помню ваш веселый стих.Хвала тем дням! Вдали кочуя,И вы не забывали их. Сменилось всё; жилец чужбины,С тех пор поведали вы намВаш переход чрез АпенниныК италиянским берегам. Но той страны, где сердце дома,Неколебимы в нем права:И вы, услышав: «Ессе Roma!» [1]Вздохнули, может: «Где Москва?» И снова к ней с любовью детскойПришли вы после тяжких лет,Не тот певец уж молодецкой,Но всё избранник и поэт; Но всё на светские волненьяСмотря с душевной высоты;Но веря в силу вдохновеньяИ в святость песни и мечты; Но снов младых не отвергая,Но в битве духом устоя.Так пусть и я уже другая,Но не отступница и я. Заговоря о днях рассветаИ нынче вспомнив о былом,Пусть праздник именин поэтаСердечным встречу я стихом. ______________[1] — Это Рим (лат.). — Ред.

Нет! не могла я дать ответаНа вызов лирный, как всегда;Мне стала ныне лира этаИ непонятна, и чужда.Не признаю ее напева,Не он в те дни пленял мой слух;В ней крик языческого гнева,В ней злобный пробудился дух.Не нахожу в душе я даниДля дел гордыни и греха,Нет на проклятия и браниВо мне отзывного стиха.Во мне нет чувства, кроме горя,Когда знакомый глас певца,Слепым страстям безбожно вторя,Вливает ненависть в сердца.И я глубоко негодую,Что тот, чья песнь была чиста,На площадь музу шлет святую,Вложив руганья ей в уста.Мне тяжко знать и безотрадно,Как дышит страстной он враждой,Чужую мысль карая жадноИ роясь в совести чужой.Мне стыдно за него и больно;И вместо песен, как сперва,Лишь вырываются невольноИз сердца горькие слова.

Среди событий ежечасныхКакой мне сон волнует ум?Откуда взрыв давно безгласных,И малодушных, и напрасных,И неуместных ныне дум? Из-под холодного покроваУжель встает немая тень?Ужели я теперь готова,Чрез двадцать лет, заплакать снова,Как в тот весенний, грустный день? Внимая гулу жизни шумной,Твердя толпы пустой язык,Боялась, словно вещи чумной,Я этой горести безумнойКоснуться сердцем хоть на миг. Ужель былое как отрадаМне ныне помнится в тиши?Ужели утолять я радаХоть этим кубком, полным яда,Все жажды тщетные души!

Себя как ни прославилиОлег и Святослав,Потомкам не оставилиСвоих державных прав.И думаю, что им мояНе надобна тетрадь.Итак, варягам ныне яРешаюсь отказать.Скажу теперь по совести,Что, пыл в себе смиря,Пождать им можно повестиМоей до сентября.

Разбранена я, верно, вами;Чтоб горю этому помочь,Пишу сегодня к вам стихами,—Писать иначе мне невмочь.Несется буря и угрозаВкруг томной лени наших дней;Тяжка становится мне проза,И раззнакомилась я с ней.Да, собиралася сначалаВесьма усердно, как всегда,Я к вам писать, — и не писала;Но где же грех? и где беда?Ужель нельзя нам меж собоюСойтися дружбою мужскою?Ужель во всем нужна нам речь?Не верим ли в союз мы прочный?Не можем ли любви заочнойБез писем долго мы сберечь?Все переписки, молвить строго,Лишь болтовня и баловство:Они иль слишком скажут много,Или уж ровно ничего.Известья ль ждете вы? — Какого?Чего боитесь не узнать,Когда всё плохо то, что ново?Когда незнанье — благодать?Надежд веселую отвагуСменяет тяжкая тоска;И без нужды марать бумагуНе поднимается рука.Несется гневно воля века,Покуда новая опекаСмирит неистовство его;Но на тревогу человекаСпокойно смотрит естество.Краса заката и восходаВсё величава и пышна,И неизменная природаПорядка стройного полна.Нашедши уголок уютный,Где можно грезам дать простор,Годины этой многосмутнойХочу не слушать крик и спор;Не спрашивать про сейм немецкий,Давно стоящий на мели;Не знать о вспышке этой детской,С которой справился Радецкий;О всем, что близко и вдали;О нам уж свойственной холере,О всех страданиях земли,О Ламартине, Косоидьере,О каждой радостной химере,Которой мы не сберегли.Хочу я ныне жить невеждой,И, ставя помыслам черту,Далекой тешиться надеждой,Хранить любимую мечту;И, пропуская без вниманьяНационального собраньяОшибки, ссоры и грехи,Забыв, что есть иная треба,Хочу глядеть на бездну неба,Скакать верхом, читать стихи.Нам думы убаюкать надо,Упиться надо чем-нибудь;Не в силах обращать мы взглядаНа поколений грозный путь.Порой идея роковаяДолжна носиться в край из края,И должен иногда народ,Добра и зла не различая,Безумно броситься вперед.Оставим всё на волю бога;Авось тяжелый минет срок!Авось пойдет Европе впрокЕе сердитая тревога!Мы будем жить, свой пыл смиряИ предавался — хоть вере,Что свидимся по крайней мереВ Москве, в начале октября.

К ужасающей пустынеПриведен путем своим,Что мечтою ищет нынеУтомленный пилигрим? В темноте полярной ночи,Позабыт и одинок,Тщетно ты вперяешь очиНа белеющий восток. Тщетно пышного рассветаСердце трепетное ждет:Пропадет денница эта,Это солнце не взойдет!