В полночи каждый стук моих Джими чу
говорит обо мне больше, чем я молчу,
как неровный оборванный ритм сердца врачу,
выдает с потрохами мое «хочу/не хочу».
Я хочу повернуть на лево в этом квартале,
затем прямо и прямо туда, где меня не знали,
где бы шот мне налили сразу в рюмку из стали,
а в ответ я б спросила «а как вы барменом стали?»
За долгие месяцы в обществе нервный тик
прогрессирует в моем теле, как еретик,
что на проповедь подготовил бунтарский стих,
но бормочет под нос, нет духу сорваться на крик,
но сорвется, когда-то точно, не ровен тот час,
и ударит громом по верным суровый бас.
Так бы начал бартендер свой сбитый рассказ,
добавляя размятый имбирь в мой яблочный спас.
Меня ослепил оранжевый свет витража
сразу после ночного гремящего куража,
осколки сознаний разбились об пол, дребежжа,
как во сне, мне явился план мятежа,
пропитанный горьким вкусом свободы,
предусмотревший все расстановки и ходы
на месяцы, может быть даже на долгие годы...
Будут водить у моего надгробия хороводы
толпы отступников, поглощенных тьмой,
уповавших когда-то на милость само собой.
Я прозрел, и слетела с глаз пелена долой,
и из серца вырвался вон пригретый изгой,
чье имя - удушающий липкий страх,
часто он посещал меня в вещих снах,
догоняя в реальности, скрежетом прячась в зубах,
оттого то я с юности слишком стремительно чах,
от него же в моих волосах хрустит серебро.
В детстве мне говорили - на зло совершай добро,
как назло это зло находило меня хитро,
в подворотнях, в пустых закоулках и даже в метро.
Так, благими делами я двинулся прямо в ад
по мощенной костями дорожке и через сад
с асфоделем цветущим, а пахнущем, будто смрад,
что ведет тебя, словно путник, до самых врат,
а потом становится частью тебя самого,
пока ты забываешь все светлое, что берегло
твое сердце. Кража воспоминаний - ни у чего
нет прав на такую подлость. У берегов
темных холодных вод я сел отдохнуть,
со дна начала, бурля, подниматься муть,
оформляя себя в безобразную злобную жуть,
но ласково мне говоря, что она - это суть
я же сам. Оказалось, что в масках нет
никакой объективной нужды, а секрет,
писанный прежде кровью, точно ветхий завет,
вскрылся наружу, как из бренного тела скелет.
В этой местности все облезает и полон лес
отвратительно мерзких, но и прекрасных чудес,
все вокруг - это сцена, не смыкается занавес,
любое, что ранее было важным, теряет свой вес.
Я не вышел оттуда таким же, что прежде,
мне романсов не петь о сбежавшей надежде,
о загубленном прошлом своем я все меньше
поминаю, не помню, забыл, но мой голос севший
запевает порой такой плавный холодный минор -
предвестник моих слез, но воспоминаний вор
не знает о жалости ничего и дает отпор.
Диалог погружается медленно в темный флер -
истина лишь тогда открывает свои уста,
когда внемлющий будет готов разделить из ста
хотя бы одну четвертую ноши ее креста.
Каждую полночь с тех пор моя задача проста:
я открываю свой бар и ставни, снимаю замки,
вижу тень, чья душа воспылает ко мне "помоги",
клянусь, что мирские страдания недолги
и что всякому следует в срок возвращать долги,
накопленные за дни, коих серый окрас
замещает собой постепенно свет внутри нас,
посеянный демиургом. В баре играет джаз.
Я замечаю тайну в изломе уставших глаз.
Ближе к утру каждый шепот моих Джими чу
выдает с головой мое истинное хочу,
пока я, ожидая свою судьбу, молчу,
он нежно проводит по моему плечу
той же рукой, что смешивал кловер клаб.
И мы оба знаем, что средь ухаб
по дороге сюда, исчезая где-то с угла,
моя смерть - это новая в жизни глава.
