Стихи Дмитрия Кедрина

У поэтов жребий странен,Слабый сильного теснит.Заболоцкий безымянен,Безыменский именит.

Отгудели медью мятежи,Отгремели переулки гулкие.В голенища уползли ножи,Тишина ползет по переулкам. Отгудели медью мятежи,Неурочные гудки устали.Старый город тяжело лежит,Крепко опоясанный мостами. Вы, в упор расстрелянные дни,Ропот тех, с кем подружился порох…В облик прошлого мой взор проникСквозь сегодняшний спокойный город. Не привык я в улицах встречатьШорох толп, по-праздничному белых,И глядеть, как раны кирпичаОбрастают известковым телом. Странно мне, что свесилась к водеТвердь от пуль излеченного дома.Странно мне, что камни площадейС пулеметным ливнем не знакомы. Говорят: сегодня — не вчера.Говорят: вчерашнее угрюмо.Знаешь что: я буду до утраО тебе сегодня ночью думать. Отчего зажглися фонариУ дверей рабочего жилища?И стоят у голубых витринСлишком много восьмилетних нищих?.. Город мой, затихший великан,Ты расцвел мильонами загадок.Мне сказали: «Чтоб сломать века,Так, наверно, и сегодня надо». Может быть, сегодня нужен фарс,Чтобы завтра радость улыбалась?..Знаешь что: седобородый МарксМне поможет толстым «Капиталом».

Если солнце рассыпалось искрами,Не должны ли мы нежность отдатьМальчугану с глазами лучистыми,Осветившему наши года? Если небо сегодня не прежнее,Мы поймем — это так оттого,Что дорога, как небо, безбрежная,К коммунизму его позовет. Пусть мы знали и боль, и потери,И душа наша гневом больна, —Для него не широкие двери —Мир громадный откроет весна. Он не вспомнит и ужас подвалов,Отравивших кошмарами нас,Он узнает, что жизнь улыбалась,Над его колыбелью склонясь. Он пойдет не тропинками горнымиПод осколками умерших лет,И не будет знаменами чернымиНочь, над ним наклоняясь, шуметь. Он придет, молодой и упорный,Мир под новую форму гранить.Перед ним свои стяги узорныеСолнце в золоте ласки склонит. И теперь, если вспыхнуло искрамиНаше солнце, —Должны мы отдатьМальчугану с глазами лучистымиНашу нежность и наши года!..

Разве раньше бывала веснаДля меня вот, кошмаром давимого?..Для других — может быть… Для меняБыли вечные серые зимы…Разве вспомнишь, что солнечный лакЗолотит бугорки и опушки,Если голод, унылый чудак,В животе распевает частушки?Разве знаешь, что, радостью пьян.Лес зареял вершинами гордыми,Если вечно бастует карманИ на каждом углу держиморда?Пусть в полях распустились цветыНад шатрами бездонно-лазурными,Что тебе, раз такими ж, катеты,Полны темные, душные тюрьмы?А сегодня мне всё нипочем,Сердцу вешняя радость знакома,Оттого что горит кумачомКрасный Флаг в синеве над райкомом.Тянет солнце горячим багромСтаю дней вереницею длинной.Потому что весна с ОктябремРазогнули согбенные спины.Плещет в душу весна, говоря,Что назавтра набат заклокочетИ стальная нога ОктябряПо ступеням миров прогрохочет.И, я знаю, в приливе волныПослом эсэсэровских хижин,Пионером всемирной весныБуду завтра в Париже.

Мой хмурый мост угрюмого Днепровья,Тебя я долго-долго не встречал.У города, опоенного кровью,Легла твоя гранитная печаль.Я не вернусь… А ты не передвинешьНа этот север хмурые быки.Ты сторожишь в моей родной долинеГлухую гладь моей большой реки.Я многое забыл. Но все же память,Которая дрожит, как утренний туман,Навеки уплыла над хмурыми домамиНа дальний юг, на голубой лиман.Я помню дни. Они легли, как глыбы,Глухие дни у баррикад врага.И ты вздохнул. И этот вздох могли бы льНе повторить родные берега?Звезда взошла и уплыла над далью,Волна журчит и плещет у борта.Но этот вздох, перезвучавший сталью,Еще дрожит у колоннад моста.Она легла, земная грусть гранита,Она легла и не могла не лечьНа твой бетон, на каменные плиты.На сталь и ржавь твоих гранитных плеч.А глубь всплыла и прилегла сердито,К твоим быкам прильнула, как сестра.Прилег и ты, и ты умолк забытый,Старел и стыл на черном дне Днепра.Прошли года, и города замолкли,Гремя и строясь в новые полки.А ты мечтал на грязном дне реки,Как ветеран, — тебе не в этот полк ли?И шаг времен тебя швырнул на знамя:«Тебя, мол, брат, недостает в борьбе!» —И как во мне, в других воскресла памятьО дорогом, о каменном тебе.И вот пришли, перевернули трапы,Дымки горнов струили серебро,А ты напряг свои стальные лапыИ вновь проплыл над голубым Днепром.Здорово, мост, калека Заднепровья!Тебе привет от заводских ребят… Прошли года. Но ты расцвел здоровьем,И живы те, кто выручил тебя.

Разрушенный дом привлекает меня:Он так интересен,Но чуточку страшен:Мерцают, холодную важность храня,Пустые глаза недостроенных башен.Под старой подошвой —Рыдающий шлак,И эхо шагов приближается к стону. Покойной разрухи веселый кулак —Как в бубен —Стучал по глухому бетону.При ласковом ветре обои шуршатГубами старухи у мужьего гроба.Седых пауков и голодных мышатПустых погребов приютила утроба.НедавноС похмелья идущая в судНочная шпана на углах продавалаПо тыще рублей за ржавеющий пуд —Железный костяк недобитого зала. Тут голод плясал карманьолу свою,А мы подпевали и плакали сами…Бревно за бревном — в деревянном строюУ каменных изб обернулись лесами.И нынче,Я слышу,Стучат молоткиВ подвалах —В столице мышиного царства:Гранитный больной принимает глоткиОткрытого доктором нэпом лекарства.И если из каждой знакомой дырыГлядела печаль,Обагренная кровью,То в ведрах своих принесли малярыРумянец покраски в подарок здоровью.Пусть мертвые — нет,Но больные встают.Недаром сверкает пила,И теплееРаботают руки, а губы поютО сделанном день изо дня веселее.Испачканный каменщик,Пой и стучи!Под песню работать — куда интересней,Давай-ка, пока подвезут кирпичи,Товарищей вместе побалуем песней.А завтра, быть может, и нас, пареньков,Припомнят в одном многотысячном счете:Тебя — за известку, что тверже веков,Меня — за стихиО хорошей работе.

По рельсам бежала людская тень,Ее перерезала тень трамвая.Одна прокатилась в гремящий день,Другая опять побежала — живая.Ах, как хорошо в мире у теней.В мире у людей умирают больней.

Крылечко, клумбы, хмель густойИ локоть в складках покрывала.— Постой, красавица, постой!Ведь ты меня поцеловала? —Крылечко спряталось в хмелю;Конек, узорные перила.— Поцеловала. Но «люблю»Я никому не говорила.

Песок да вода, да туман серебристый,Да ветер, как крылья невидимых птиц…Его отведут на угрюмую пристань,Сломают бока, но заставят идти.Он будет кричать…Тяжело и усталоПосмотрит капрал и ударит в висок.Он молча обнимет колени капрала,Он будет кричать и царапать песок.А люди прикладами сломят колениИ как ни кричи, не отпустят назад…А вечер уронит меловые тениНа медные лица солдат.У берега будут привязаны челны,А море начнет рокотать и сереть.И старого смертника выведут к волнам,Привяжут к столбу и заставят смотреть.И мертвым безумьем охвачен за ворот,Он радостно крикнет, сходящий с ума…А там, вдалеке, где за тучами город,Вечерним окном промаячит тюрьма…Вода и песок. А на нем — полурота,Вода и песок. А на нем — якоря.Покончат. Немного дрожащие рукиСожмет офицер. Будет рокот и звон…Он вынет платок. Он закурит от скукиИ вытрет испачканный кровью погон.Уйдут… Отзвучав о туман серебристый,Их мерная поступь умрет вдалеке.На взморье ударятся волны о пристань,Стирая песок и следыНа песке.

Да, верить в славу — труд напрасный,Ее на свете нет, а естьВражды ревнивой суд пристрастный,Друзей расчетливая лесть. Хвале не радуйся наружно.Пусть позаботится о нейПотомок, если это нужно:Он беспристрастней и честней. А ты работай, и да будетЖивое сердце — твой улов.Завистливо и лживо судитТолкучий рынок. Пошлых слов — Даров его хвалы умильной —Не жди, поэт. Тебе даноОт шелухи пустой и пыльнойОтсеять чистое зерно. Отмерь искусству полной меройЖивую кровь и трудный пот,Живи, надейся, пой и веруй:Твое прекрасное взойдет!

По шведской моде капитан подстригСвою бородку. Шерстка золотаяЕдва темнеет. К берегам КитаяВ июньский штиль идет английский бриг,В открытом море шорох волн умолк,Седая пена шелестеть устала.Хранить покой посольского кварталаПлывет в Шанхай колониальный полк.Солдаты в трюме. А жена послаВ плетеном кресле целый день на юте.Она бледна. Она в своей каютеВчера эфир случайно пролила.Она грызет поджаренный каштан,Потом зевает, не скрывая скуки,Но для нее прокуренные рукиВ перчатки спрятал рыжий капитан.Слегка припудрив выбритые скулы,Стареющий, но бодрый и прямой,Он принимает рапорт: за кормойПлывут дельфины и плывут акулы.Ну пусть плывут. Ему важнее — ручкаЖены посла, ее ажурный зонт.И медленно ползет за горизонтКоварная серебряная тучка.Пробили склянки. Массой неживоюЛегла вода. Английский бриг приросК зеленой массе. Пожилой матросГлядит на юг, качая головою.А капитан мечтает: у столаОн так блеснет своею речью гибкой,Что подарит признательной улыбкойЕго старания жена посла.Он так расскажет о сухом вине,Какое пил, когда приплыл в Афины,Он ей споет… Но чувствуют дельфины,Что кораблю сегодня быть на дне.

Склонясь над червонной солонкой,Узорную травишь резьбу,Запрятав седины под тонкийСеребряный венчик на лбу.На медный чеканенный кубокАнтичные врежешь слова,Чету полногрудых голубокИ пасть разъяренного льва.Пускай голубой кислотоюИзъедены пальцы твои,Зато чешуей золотоюБлистает головка змеи.И разве не щедрая плата —Вливать, осторожно дыша,Густое тягучее златоВ граненую форму ковша?Чтоб славили гости КалифаСвященное имя твое,По крыльям свирепого грифаУзнав золотое литье.

«Приди, благодари и пей» —Так говорил кувшин безмолвный.Гостеприимный сын степейПринес его, водою полный,На перепутье двух дорог,Ползущих мертвенной пустыней,Где сох ковыль и травы жегНебесный свод пустой и синий.А мимо в дальние местаВерблюды шли. И не однаждыТянули жадные устаКочевники в порыве жаждыК его изогнутым краям.Едва желанье утоляя.И дальше шли, глоток друзьямИли верблюдам оставляя.Глоток не охлаждает уст,Но влага изошла. И нынеНежданно оказался пустКувшин, оставленный в пустыне.

Червонцев блеск на дне мешка,Тюки, готовые к торговле,И хвост резного петушкаКраснеет на узорной кровле.Цыган разводит под горномОгонь, а в тереме над Камой —Она в окошке слюдяномУ пяльцев за свинцовой рамой.

В зимний вечер девки драли перьяВ темной хате. Долго говорилиСтарые полтавские поверья,Темные черниговские были: «А под утро море стало тише.Хан велит орду готовить к бою…»Было слышно, как, топчась по крыше,Ветер разговаривал с трубою. Стали девки стлаться, напевая,Съели на ночь по кусочку сала.Только бабка дряхлая, зевая,Долго шпилькой голову чесала. Да и та утихла. Повязалась,В ухо на ночь положила вату,Покрестила окна: все казалось,Что глядит недобрый кто-то в хату. А уже под утро на деревнеПетухи распелись. Прояснилось.Молодым — любовь, а этой древней —Светопреставление приснилось.

Взлохмаченный, немытый и седойПрошел от Борисфена до Урала —И Русь легла громадной бороздой,Как тяжкий след его орала. А он присел на пашню у сохи,Десницей отирая капли пота,И поглядел: кругом серели мхи,Тянулись финские болота. Он повалил намокший темный стогПод голову, свернув его охапкой,И потянулся, и зевнул, и легОт моря к морю, и прикрылся шапкой. Он повод взял меж двух корявых лап,Решив соснуть не много и не мало.И захрапел. Под исполинский храпЕго кобыла мирно задремала. Степным бурьяном, сорною травойОт солнца скрыт, он дремлет век и боле.И не с его ли страшной головойРуслан сошелся в бранном поле? Ни дальний гром не нарушает сна,Ни птичий грай перед бедою,И трижды Русь легко оплетенаЕго зеленой бородою.

Стонут мухи, и заперты ставни.Песни дальние спать не дают.То ребята в днепровские плавниВышли рыбу удить — и поют. Серебристые листья маслиныВ белом пухе — на ощупь нежны.Над плетнем с кувшинами из глины —Золотые цветы бузины. Солнце падает. Щедро раскрашенКрасным отблеском угол двора.Над янтарными гребнями пашенНа межах умирает жара. Вечер близится медленным шагом,Тень влача от гумна до гумна,Не спеша над глубоким оврагомВыползает седая луна.

Судьбой зачарован цыганской,Обн_е_сенный чарой мирской,Иду я Смоленской и Брянской,Рязанской иду и Тверской. Повешу котомку на посох,Лаптями дорогу мету,А травы в серебряных росахИ яблони, знаешь, в цвету. Российский шагающий жительНа холмике, мой дорогой,Обитель увижу — в обительЗайду на денек, на другой. Хожу помаленьку за рожью,Чиню старикам жернова,Живу и во славушку божьюРублю, понимаешь, дрова. То дверь починю, то бочонок,То хлевик срублю для овцы.Сухариков, яблок моченыхДадут на дорогу отцы. Зовут: «Оставался бы, дедка!»Да где уж. Не выдержу я.Зима? Прижимает, да редко:Ведь мы и с зимою друзья. И снова дубняк, да орешник,Да пчелы в янтарном меду…Эх, батюшка, грешник я, грешник.Как думаешь: буду в аду?

В тот грозный день, который я люблю,Меня почтив случайным посещеньем,Ты говорил, я помню, с возмущеньем:«Большевики стреляют по Кремлю».Гора до пят взволнованного сала —Ты ужасался… Разве знает тля,Что ведь не кистью на стене КремляСвои дела история писала.В тот год на землю опустилась тьмаИ пел свинец, кирпичный прах вздымая.Ты подметал его, не понимая,Что этот прах — история сама…Мы отдаем покойных власти тленьяИ лишний сор — течению воды,Но ценим вещь, раз есть на ней следыУшедшего из мира поколенья,Раз вещь являет след людских страстей —Мы чтим ее и, с книгою равняя,От времени ревниво охраняя,По вещи учим опыту детей.А гибнет вещь — нам в ней горька утратаУма врагов и смелости друзей.Так есть доска, попавшая в музей.Лишь потому, что помнит кровь Марата.И часто капли трудового потаСтирает мать. Приводит в ТюильриСвое дитя и говорит: «Смотри —Сюда попала пуля санкюлота…»Пустой чудак, умерь свою спесивость,Мы лучше знаем цену красоты.Мы сводим в жизнь прекрасное, а ты?Привык любить сусальную красивость…Но ты решил, что дрогнула земляУ грузных ног обстрелянного зданья.Так вслушайся: уже идут преданьяО грозных башнях Красного Кремля.

Верно, леший ночью лазил в ригу,Перепутал вожжи, спрятал грабли.Тихий летний дождик. И на книгуПадают большие капли. Няня знает: не покрестишь двери.Он и приползет, как вакса, черен.Пахнет сеном. В книге любит МериСтранный офицер Печорин. В поле ветер трогает пшеницу.Где-то свищет суслик тонко-тонко.Нежно гладят белую страницуПальцы сероглазого ребенка.Дождь прошел. Ушла жара дневная.Сладко пахнет табаком из сада…«Это сказки, милый?» «Да, родная,Но теперь душа и сказкам рада».

Прекрасна полнокровных девСтарательная добродетель,Но лучше, в том господь свидетель,Блудниц вакхический напев. Когда, шатаясь во хмелю.Вино на скатерть лья рекою,Нетвердой трепетной рукоюЯ ножку легкую ловлю, Когда горячий влажный ротИ взор, блеснувший томной мглою,Влекут меня и над стрелоюХлопочет маленький эрот, Тогда в крови тяжелый жарПылает, сдерживаем еле,И, пленная, в славянском телеБьет золотая кровь татар.

Звезда взошла, как кровь. Не в пору лаял пес.На горе рос ковыль, и, верно, не к добруНесытый сивый волк трубил в своем бору.Звезда взошла, как кровь. Ковыль на г_о_ре рос.Горячий вихрь кружит на Ярославне шаль.Сталь звякает о сталь. На городской стенеПротяжен женский вопль. Седая степь в огне.Над степью бродит звон. Над степью плачет сталь,Шесть лет стоит зима. Косматый печенегЛьет кровь на рыхлый снег и требует ключей.Слеза, моча и кровь слились в один ручей,Хмельная княжья рать легла на рыжий снег.На драку черных птиц над черепом коняГлядит седой вещун от голода раздут:«Простонут девять зим и звери не найдутЗдесь черепа коня и пепла от огня.Не вымоюсь водой и тканью не утрусь,А вымрет племя Русь, и изойдет на нет.Лишь книжная молва научит темный свет,Что на земле Днепра стояло племя «Русь».

Повелевай иль нищенствуй, докольПечальная не совершилась треба.На смертном ложе ты отвергнешь сольИ сладкого не примешь хлеба.Равно костыль бездомный нищетыИ золоченый жезл богатстваТы выронишь, и схиму примешь тыЕдиного для смертных братства.

Пускай беды зловещие зарницыОгнем и мраком опалили нас,Коль мы вдвоем — темница не темница,И дружество соединяет нас.Наш тяжкий год прошел под общим кровом,Свободы голос громче наконец.Венец терновый перевит с лавровым —Вдвойне прекрасен и вдвойне венец!

Полезно заметить,Что с Фый Сянь куМаруська сошлась, катаясь.Маруська пошлаНа Москва-реку,И к ней подошел китаец. Китаец был желтИ черноволос,Сказал ей, что служит в тресте.Хоть он и скуластИ чуточку кос,А сели кататься вместе. Он выпалил сотнюЛюбовных слов,Она ему отвечала.Итак, китайская эта любовьИмеет свое начало.Китаец влюбился,Как я, как все…В Таганке жила Маруська.Китаец пришел к ней.Ее соседНа нехристя пса науськал. Просвирни судачили из угла:«Гляди-ка! С кем она знается!»И Марья Ивановна предрекла:«Эй, девка!Родишь китайца!» «В какую ж он мастьПойдет, сирота?» —Гадали кумушки заново.«Полоска бела, полоска желта», —Решила Марья Ивановна. Она ошибалась.Дитя родилось —Гладкое, без полосок.Ребенок был желтИ слегка раскос,Но — определенно — курносый! Две мощные кровиВ себе смешав,Лежал,Кулачки меж пеленок пряча,Сначала поплакал,Потом, не спеша,И улыбаться начал. Потом,Расширяя свои берега,Уверенно, прочно, прямоПошел на короткихКривых ногахИ внятно промолвил: «Мама». Двух расВ себе сочетающий кровь,Не выродился,Не вымер,Но жил, но рос,Крутолоб и здоров,И звали его —Владимир! А мать и отец?Растили сынкаИ жили да поживалиИ, как утверждают наверняка,Китайца не линчевали.