Он бежал куда глаза глядят. Сам себе твердил: «Не оборачивайся. Не смотри назад», — но всё равно оглядывался, сбивался с шага и спотыкался на ровном месте. И снова пускался вперёд — бежал, не в силах удержаться от нового взгляда через плечо.
Страх на время заглушил нечеловеческий голод, терзавший его изнутри и словно управлявший каждым движением. Если бы не этот голод, он никогда бы не решился на подобное.
В памяти всплыл отец. Когда-то он учил его не брать чужого — ничего из того, что не принадлежит тебе по праву.
«Будь честным, сынок. Даже с самим собой. Тогда тебе не будет противно смотреть на своё отражение и оно никогда не станет отворачиваться от тебя. Скотины на белом свете и без того хватает. И маму с Нютой береги».
Это были последние слова отца перед тем, как его увезли в госпиталь. На третий день он умер от болезни лёгких. Тогда ещё не знали, что это за недуг, и в документах так и записали: «Болезнь лёгких».
— Да что же ты от меня бежишь? Остановись! А то сейчас нас увидят — и начнут догонять уже другие. Не бойся меня.
После этих слов мальчишка рухнул на землю и потерял сознание. Но пальцы левой руки по-прежнему судорожно сжимали пирожок, украденный на площади. Казалось, даже в бессознательном состоянии его подсознание не желало расставаться с едой — с этим куском поджаренного теста с начинкой, от которого тянуло запахом мяса.
— Кто это? — спросила женщина, распахивая калитку во двор.
— Не знаю. Крутился между рядами, смотрел на еду. От голода и слабости потерял сознание, когда попытался от меня убежать.
— Так зачем же вы за ним гнались, батюшка? Таких воришек с липкими руками по городу полным-полно — за всеми не набегаешься, — покачала головой служительница храма.
— Этот не такой. Не вор он! Он просто хотел есть. Если бы собирался воровать, прихватил бы не только пирожок, но и бусы с соседней лавки. А этот полчаса смотрел на еду так, что я и сам почувствовал голод.
— Вы кто? Отпустите меня, пожалуйста! Я больше никогда так не буду, честное слово! Только маме и дяде Вите не говорите, прошу вас.
Мальчик открыл глаза и, узнав мужчину, который преследовал его от самого центрального рынка, не сдержал слёз. Они хлынули сами собой, обжигая щёки.
— Не бойся. Есть хочешь? — мягко спросил батюшка. Он подошёл к деревянной скамье, куда уложил ребёнка после того, как принёс его сюда без сознания.
— Нет, — прошептал мальчик.
Но тут же его живот громко и жалобно заурчал, опровергнув ответ.
— Ходить можешь? Тогда пойдём. Как тебя зовут?
— Иван, — уверенно ответил мальчик и даже попытался бодро подняться со скамьи. — А вас? Вы поп?
— Это отец Климентий, священник нашего храма. Можешь называть его батюшкой — как тебе будет удобнее, — вступила в разговор служительница. Она взяла Ивана за руку и они вышли из храма, обогнули здание и пересекли полукруглый двор. С другой стороны к храму примыкала небольшая пристройка. Внутри было всего две комнаты: кухня и просторная зала с длинным деревянным столом.
— Садись, Иван. Сейчас накормим тебя. Время трапезы как раз подошло, а я за тобой так набегался, что самому не мешало бы поесть, — сказал батюшка.
Он помог служительнице расставить на столе блюда.
— Это Софья, моя помощница, — объяснил отец Климентий, кивнув в сторону женщины. — Она поёт в церковном хоре и помогает прихожанам, особенно тем, кто впервые приходит в храм и не знает, как здесь себя вести и к кому обратиться. А в трапезной занимается кухней.
Иван чувствовал себя неловко. Он не знал, как себя правильно вести и о чём говорить со священником. Вспомнив, как учила мать, он просто пожелал всем приятного аппетита и принялся жадно есть.
С каждой минутой по телу разливалось приятное тепло, а веки становились всё тяжелее. Сон подступал незаметно, но Иван изо всех сил старался не поддаваться ему.
— Отец Климентий, а зачем вы за мной побежали? Я решил, что вы хотите меня высечь — как дядя Витя три дня назад.
Иван взглянул на батюшку и тут же покраснел. Стыд, никак не хотел отступать.
— Я давно за тобой наблюдал, — с улыбкой ответил отец Климентий. — На вора ты не похож. Воры обычно поглядывают на лавки с дорогими вещами, на товары куда ценнее мясного пирожка. А ты смотрел только на еду. Вот я и хотел окликнуть тебя, пригласить к нам пообедать. Но ты вдруг бросился бежать, будто я какое-то чудовище. Как же ты оказался на рынке? Что заставило тебя так поступить?
Иван опустил голову и тяжело засопел.
— Есть очень хотелось. Дядя Витя — это мой отчим. Сам он говорит, что теперь он мой новый папка. Три дня назад он наказал меня за одну провинность и запер в сарае. Оставил только ведро воды. А сегодня утром, когда мама открыла дверь, я сразу выскочил со двора и бросился бежать.
— И что же ты натворил? — осторожно спросил батюшка.
— Котлету съел. Мама сказала, что на обед будет суп с клёцками, а дяде Вите пожарила четыре котлеты. Она его боится. Он всё время твердит, что мы сидим у него на шее. Говорит: раз он один в семье зарабатывает, значит, мясо полагается только ему. А кто его просил сажать нас себе на шею? Я точно не просил!
Иван немного помолчал, а потом заговорил тише:
— Папка нам с Нютой всегда оставлял что-нибудь вкусное. Когда они рубили курицу, нам с сестрой доставалось по крылышку. А они с папкой снимали с курицы шкурку, обжаривали её с цибулькой и намазывали на горячий хлеб. Мы с Нютой тоже любили такую зажарку, поэтому иногда отдавали родителям свои крылышки, а они клали нам на горбушки хлеба горячую зажарку прямо со сковороды. Остальное мясо мама перекручивала на фарш и делила его на несколько частей. Знаете почему? Потому что фарша тогда хватало надолго: можно было добавить хлеба, картошки, пару цибулек — и нажарить целую гору котлет. Из одной курицы их выходило столько, будто перед тобой сразу три курицы!
Иван широко развёл руками, показывая высоту и размеры воображаемой горы котлет.
— Мы дружно жили. А потом папка заболел и не оправился. Уже два года его нет.
Мальчик ненадолго замолчал, глядя куда-то мимо батюшки.
— Вот бы скорее придумали лекарства от всех болезней… Одну такую микстуру, чтобы лечила всех-всех на свете и чтобы больше никто никогда не умирал.
Он шмыгнул носом и продолжил:
— Через год после папкиной смерти за мамой начал ухаживать один человек — дядя Витя. Работает на шариковом заводе, вроде кем-то из маленьких начальников. Сначала мама не хотела с ним разговаривать. Даже милицией грозилась, если он не перестанет за ней ходить. Но он оказался упрямым. Он говорил, что одна она нас с Нютой не прокормит: мол, о себе не думаешь — хоть о детях подумай. И она сдалась. Почти год он живёт с нами.
Иван сжал кулаки.
— Я его ненавижу. Маму он не любит. Первые полгода только притворялся хорошим, а потом показал, какой он на самом деле. К подзатыльникам я привык — я мужик. А вот маму он часто бьёт. Она плачет, но молчит. Никому ничего не рассказывает — боится его. Я просил её уехать в другой город, но она не хочет. Говорит, что дядя Витя и там нас найдёт. Он ей сам так и говорит: «Только попробуй сбежать — и тебя, и ублюдка твоего живыми закопаю. Будете землю есть, а помочь вам никто не сможет».
Батюшка обнял Ивана за плечи и тихо спросил:
— А где сейчас твоя сестра?
У мальчика задрожали руки. Он снова заплакал — горько, безудержно, как загнанный зверёк, которому больше некуда бежать.
— Нюта умерла восемь месяцев назад. Ей было пять, а я старше на три года. У неё жар сильный был. Мама и дядь Витя отвезли её в больницу, а вернулись они уже только вдвоём. Нюту не спасли.
Отец Климентий крепче прижал мальчика к себе.
— Отец Климентий, а Нюта теперь там, с папкой?
Иван поднял заплаканное лицо и посмотрел куда-то вверх.
— Да, Ванюш, конечно, вместе, — ответил тот. — Теперь они у ангелов под крылом и присматривают за тобой. Я помолюсь за них и за тебя тоже. Господь всё видит и всегда идёт рядом с нами одной дорогой. Просто мы не всегда это замечаем.
Священник немного помолчал, а затем улыбнулся:
— Знаешь что? Приходи в храм, когда захочешь. Нам обещают снова открыть при церкви воскресную школу. Тогда здесь опять будет много ребятишек. А пока можешь приходить в любое время. Почувствуешь, что Господь ведёт тебя сюда, — не сомневайся, приходи.
— Спасибо, батюшка.
Иван поблагодарил Софью и отца Климентия, а потом выбежал со двора и направился домой.
Батюшка ещё долго смотрел ему вслед. Над удаляющимся силуэтом он медленно осенял мальчика крестным знамением, пока тот не скрылся за поворотом.
Иван достал из кармана серёжку, найденную за Нютиной кроватью в тот день, когда сестру увезли в больницу. Несколько раз повертел её между пальцев и снова спрятал.
Это была последняя вещь, оставшаяся от Нюты, если не считать воспоминаний. Через сорок дней после её смерти отчим вывез из дома все сестрины вещи и игрушки.
— Так быстрее забудется, — сказал он тогда.
Но Иван не понимал, как можно забыть родного человека, просто выбросив его вещи. Разве можно забыть того, кто живёт в твоём сердце — ежедневно и еженощно, всегда?
Нюта была творческой девочкой. Очень любила рисовать. Иногда она принималась разукрашивать стены, пока родителей не было дома, а потом сама оттирала свои художества с помощью тряпки и хозяйственного мыла под чутким руководством матери.
Вернувшись домой, Иван подошёл к матери.
— Мам, прости, что утром сбежал. Я больше так не буду. Мне нужно тебе кое-что рассказать. Сегодня я познакомился с отцом Климентием — он священник в нашем храме. Можно я буду к нему ходить?
Мать обняла сына и прижала к себе так крепко, словно боялась, что кто-нибудь и его попытается отнять. Слёзы закапали на его густые, вьющиеся и непослушные волосы.
— Ванечка, конечно, можно. Только ты ведь у меня некрещёный. Мы с папой не успели тебя покрестить. Спроси у батюшки, когда это можно сделать.
Впервые за долгие месяцы Иван улыбнулся.
Вечером он отправился к заброшенному двухэтажному дому на соседней улице. Там они обычно встречались с одноклассником Пашкой Кучерявым. Их крепкая мужская дружба зародилась ещё в ясельной группе детского сада.
— Пашок, пойдёшь со мной в воскресенье в храм, к отцу Климентию? Там тихо, красиво и кормят вкусно. Отец Климентий очень добрый. Я раньше думал, что все батюшки строгие, а он меня спас.
Иван принялся рассказывать о своей встрече со священником, стараясь не упустить ни одной подробности, ни одного слова и взгляда.
— Да ты чего, Ванёк? Где храм — и где такие, как мы?
— Какие такие? — не понял Иван.
— Беспризорники. Мы с тобой в этой заброшке выросли. Ты, конечно, у нас правильный. Хотя пирожок стырил — значит, тоже уже того, считай одной ногой в черноту шагнул, — усмехнулся Пашка. — А я вот с первого класса у бати «Приму» потихоньку таскаю.
Слово «Прима» он произнёс с особой гордостью, будто хвастался важным достижением.
— Пашок, да не собирался я воровать. Просто есть хотелось, сил не было. Мать опять этому уроду мяса нажарила, а нам с ней — суп на воде. Надоело! Батюшка сказал, что воровство — грех. Но если признаешь свою вину, раскаешься и пообещаешь больше так не делать, Господь может простить. Я теперь каждую неделю буду в храм ходить.
— Ванёк, ты видел, какой у него крест? Тебе дома есть нечего, а у него на пузе такая махина болтается. И ты ещё будешь просить прощения у того, кого они сами придумали, чтобы таких как мы за нос водить? Не-е, брат, так не пойдёт. Я в Бога не верю. Нет его. Сам посуди: если бы он был, разве забрал бы дядю Женю и Нютку?
Иван пожал плечами. Перед глазами возник отец и Нюта — его маленькая копия. У них даже родинки в ямочках на щеках были одинаковыми.
— Вот и я о том же, — уверенно заключил Пашка. — Нет там никого наверху.
После этого мальчишки разошлись по домам.
Пашка держался самоуверенно — или, по крайней мере, старательно создавал такое впечатление. Среди одноклассников из второго «К» он дружил только с Иваном. Все остальные его товарищи были заметно младше — в основном дошкольники, ещё не успевшие расстаться с миром детского сада.
Пашка уверял, что его главное предназначение — воспитывать молодёжь на районе.
Сверстники посмеивались, когда он рассказывал о деде, якобы дружившем с самим Брежневым. По словам Пашки, дома у них даже хранились совместные фотографии. Но стоило кому-нибудь попросить показать снимки, как он неизменно находил отговорку: то «шнурки в стакане», то ещё какая-нибудь причина, из-за которой пригласить гостей домой было никак нельзя. Вынести фотографии на улицу он тоже не мог — мол, те намертво прибиты к стене.
Все знали: Пашкин отец почти ежедневно напивается до беспамятства, после чего спит дома без просыпу. Мать работала в две смены на подшипниковом заводе, стараясь прокормить семью.
Поэтому взрослые и сверстники не верили почти ни одному Пашкиному рассказу. Только младшие дети слушали его с широко раскрытыми глазами. А Иван никогда не требовал доказательств. Они просто дружили — и этого было достаточно.
— Мам, ты веришь в Бога? — спросил Иван, едва переступив порог.
— Конечно, сынок. Без веры человеку тяжело жить.
— А почему тогда Он забрал папку и Нютку? — перебил её Иван, вспомнив слова Пашки.
Мать стояла у окна. Услышав вопрос, она пошатнулась, медленно опустилась на стул и заплакала.
— Наверное, Господь решил, что нам нужна помощь, — сказала она сквозь слёзы. — Что нам с тобой нужны ангелы, которые будут смотреть на нас сверху, оберегать и помогать.
Иван обнял мать и больше ни о чём не спрашивал. Он только видел, как одна за другой слезинки срывались с её подбородка и падали на передник.
Ранним утром Иван проснулся, осторожно выбрался из комнаты и, стараясь не потревожить сон домашних, пошёл к храму. Он ступал на цыпочках, обходя шаткие половицы, которые при каждом неверном шаге отзывались протяжным и недовольным скрипом.
Сегодня колокола звонили как-то особенно — торжественно и светло, подумал Иван, прибавляя шагу.
Во дворе было безлюдно, зато внутри храма собрались десятки прихожан — не меньше сорока человек. После службы отец Климентий подозвал Ивана к себе, словно действительно ждал его, и искренне обрадовался встрече.
— Иван, я тебя ждал. Сегодня праздник Рождества Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии. С утра мне почему-то казалось, что ты придёшь. Хочешь облепихового отвара?
— Хочу. А что это такое? — заинтересовался Иван.
— Ягода, которая помогает при многих болезнях. Только сначала её нужно собрать. Она растёт у нас во дворе, — объяснил батюшка.
— Правда помогает от всех-всех болезней? — недоверчиво спросил Иван. — Разве такое бывает?
— Главное — верить. Запомни это. Пока человек верит в каждый свой шаг, его невозможно сломить, и никакая болезнь не сможет одержать над ним верх.
Отец Климентий говорил спокойно и убеждённо, словно в его словах не было места сомнениям.
Они взяли в трапезной по алюминиевой кружке и отправились собирать облепиху. Подойдя к дереву, Иван стал расспрашивать батюшку о крещении. Тот рассказал, как проходит таинство, зачем оно нужно человеку, и объяснил, что нательный крест оберегает верующего, потому что через него действует Божья благодать. Носить крест полагалось под одеждой, не выставляя его напоказ.
Иван так увлёкся рассказом, что не заметил, как его кружка наполнилась доверху, а ярко-оранжевые ягоды одна за другой посыпались под ноги.
— В следующий раз приходи вместе с мамой, — сказал батюшка. — Мы обсудим с ней все подробности твоего крещения.
Он взял обе наполненные кружки и отнёс их Софье, чтобы та приготовила отвар.
В храме Иван провёл почти весь день. Рядом с отцом Климентием ему было легче смотреть на жестокий и несправедливый мир глазами ребёнка. Батюшка внимательно выслушивал его, давал советы и смеялся вместе с ним над забавными историями о Пашке.
В тот день Ивану впервые показалось, что отец действительно незримо следит за ним. В глазах священника он увидел знакомый отцовский взгляд — взгляд человека, который всегда находил время выслушать его и Нюту.
И ещё Иван заметил: отец Климентий совсем не походил на угрюмого, вечно недовольного священника, каким его представляли многие.
— Мам, отец Климентий ждёт нас в следующий раз вместе с тобой! Он меня покрестит! А ты знала, что нательный крест — это защита и спасение? И ещё батюшка рассказывал, что княгиня Ольга крестилась в Константинополе примерно в 957 году — ещё до Крещения Руси!
Под впечатлением от разговора со священником Иван тараторил, сбивался, проглатывал окончания слов и забрасывал мать всё новыми вопросами. Он сиял от радости и воодушевления, словно уже чувствовал на груди защиту нательного креста.
Но стоило в дверях кухни появиться дяде Вите, как детская улыбка погасла.
— Ты чего, сопляк, решил под дудку попа плясать? Совсем нюх потерял? Твой Господь — это я! Что скажу, то и будет. Ещё не хватало, чтобы ты поповским прихвостнем стал! А ну, иди сюда — я тебе быстро объясню, как свободное время тратить. Дрова руби! Или думаешь, я всю жизнь на вас с матерью горбатиться буду? Щенок!
Он угрожающе сжал кулак, а затем принялся хлестать Ивана по спине.
— Витя, прекрати! Он же ребёнок! Не трогай его! — мать заслонила собой сына и зажмурилась, ожидая удара.
Но Виктор лишь замахнулся, потом резко развернулся и вышел во двор. Уже оттуда он крикнул:
— Ещё раз увижу тебя возле храма или услышу, что ты туда ходишь, — ноги повыдёргиваю! И тебе, и этому вонючему попу, и твоей матери — раз она не научила тебя слушаться меня, как родного отца!
Последние слова больнее всего отозвались в душе Ивана.
Отчима мальчик боялся больше всех. Но ещё сильнее он боялся, что Виктор снова изобьёт мать. Такое уже случалось после тех трёх дней, когда Иван сидел запертым в сарае.
Иван бежал всё быстрее, не замечая ни прохожих, ни домов, ни дороги под ногами. За ним никто не гнался — он сам стремился как можно дальше уйти от этого дома и никогда больше к нему не возвращаться. Никогда.
Его переполняли ненависть, ярость и отчаяние. Домой он больше не вернётся. Ни сегодня, ни завтра — никогда.
В ушах снова и снова звучали слова отчима, сливаясь в невыносимый гул. Иван сжимал кулаки и продолжал бежать, пока звон колоколов не начал заглушать этот страшный шум.
Он ворвался в храм, не обращая внимания на прихожан, ставивших свечи перед образами и погружённых в молитву. Отца Климентия внутри не оказалось. Иван выбежал во двор, обогнул храм и принялся искать его с другой стороны.
— Иван! — окликнул его батюшка. — Ванька!
Отец Климентий узнал его сразу, будто после их последней встречи прошло не пять лет, а всего несколько дней.
Ивана трясло. Руки дрожали, плечи содрогались от сдерживаемых рыданий.
— Что случилось?
— Отец Климентий… простите меня… Я не мог… Я…
Договорить он не сумел. Иван бросился к батюшке, обхватил его и разрыдался, уже не пытаясь скрыть слёзы.
— Тише, сынок, тише, — прошептал отец Климентий, крепко прижимая его к себе.
Чтобы Иван не заметил его собственных слёз, священник поднял взгляд к куполу. Он понял: случилось что-то страшное. Но не стал задавать вопросов. Мальчику и без того было слишком тяжело.
Иван давно вырос — теперь он был почти на две головы выше того восьмилетнего Ваньки, который когда-то собирал облепиху в алюминиевую кружку. Но глаза его остались прежними: добрыми, чистыми и беззащитными.
— Пойдём на колокольню, — сказал батюшка.
Они поднялись наверх.
— Звони, — велел отец Климентий.
— Но я не умею…
Иван растерянно посмотрел на него.
— Звони! Дёргай за верёвки как можешь. Пусть языки ударяют в колокола изо всех сил. Звони до тех пор, пока колокола не заберут твою боль, звони насколько хватит сил!
Иван неуверенно взялся за одну верёвку, потом за другую и начал раскачивать колокольные языки. С каждым движением звон становился громче, ярче, резче.
— Выплесни всё! Освободи себя! Отдай свою боль колоколам! Звони, пока среди этого перезвона не услышишь благовест! — кричал батюшка.
Но Иван уже почти не слышал его. Он лишь читал слова по губам и изо всех сил раскачивал языки колоколов.
Оглушительный звон сотрясал воздух. Однако сквозь него вновь и вновь пробивалась память.
Перед глазами снова и снова вставала картина, как сегодня вернувшись из школы, Иван увидел, как отчим, срывал с матери одежду и не обращал внимания на её мольбы остановиться. Увидев мальчика в дверях, он лишь усмехнулся и, желая причинить ещё большую боль, бросил:
— Смотри, щенок, что нужно делать с бабскими юбками, а то так и будешь всю жизнь только прятаться за них!
После этого Иван убежал из дома.
А сейчас продолжая звонить в колокола, он закрыл глаза и закричал так, словно боль разрывала его изнутри. Не останавливаясь, он дёргал за верёвки, добиваясь всё более мощного, оглушающего звона.
Отец Климентий смотрел на него и словно видел всю боль, которую Иван держал в себе, — даже ту, о которой не решался рассказать.
Мальчик продолжал звонить, пока окончательно не выбился из сил.
Иван открыл глаза и посмотрел на ладони. Пальцы почти не слушались — верёвки натёрли кожу до жгучей боли.
Он был совершенно измучен, но привычной ненависти больше не чувствовал. Вместо неё появилась лёгкость и спокойствие. Теперь Иван хотел лишь одного: найти батюшку и попросить разрешения остаться жить при храме.
Мальчик спустился по лестнице, по которой они с отцом Климентием поднимались на колокольню, но священника нигде не оказалось. Не было ни Софьи, ни прихожан.
Иван вышел из храма и увидел перед собой незнакомого священника.
— Ну что, Ванька, дозвонился до меня? Я уже заждался.
Ивану стало не по себе. Особенно потому, что отца Климентия он так и не нашёл.
— Кто вы? — робко спросил он. — И где отец Климентий? Он мне очень нужен. Я должен кое о чём его попросить… точнее, спросить разрешения.
— Я знаю. Он разрешит, — улыбнулся священник. — Иоанн.
Он протянул Ивану руку.
— Значит, вы отец Иоанн? Я раньше вас здесь не видел.
Иван пожал протянутую ладонь, хотя происходящее казалось ему странным. Священники обычно не здоровались с прихожанами за руку. Словно догадавшись о его мыслях, отец Иоанн тут же пояснил:
— Нам с тобой можно, брат.
В его манере уверенно держаться было что-то необычное. Священник разговаривал непринуждённо, будто они знали друг друга много лет.
Иван внимательно вгляделся в его лицо, пытаясь понять, где мог с ним встречаться. На левой щеке виднелись два шрама — каждый длиной около трёх сантиметров. Кожа на протянутой руке была затянута широкими следами старого ожога. А глаза были добрыми, спокойными и удивительно знакомыми.
Отец Иоанн тоже рассматривал Ивана — с теплом и неподдельной радостью.
— Постарел я, да, Ванька? Совсем меня не узнаёшь?
Иван покачал головой и принялся мысленно перебирать всех родственников со стороны матери и отца. Но подходящего человека среди них не было. Отец Иоанн выглядел лет на пятьдесят. Матери Ивана исполнилось всего тридцать пять, а отцу, если бы он был жив, — тридцать шесть. Родственником этот человек быть никак не мог.
— А если так?
Священник засучил левый рукав подрясника и показал шрамы возле локтя.
У Ивана были точно такие же.
Когда ему исполнилось шесть, а Нюте было три, на них бросилась соседская собака. Иван заслонил сестру собой: прижал её к земле и лёг сверху, закрывая голову. На крики выбежали соседи. Дети почти не пострадали — только на локте Ивана остались три зашитые раны от укусов собаки.
— Ого! У меня такие же! — с гордостью воскликнул Иван. Он закатал левый рукав и показал свои шрамы. — Меня в детстве собака покусала. А вас?
— И меня покусала собака, — улыбнулся священник. — Главное, Цезарь тогда до Нютки не добрался, да? После этого мы с ней усвоили урок и больше не корчили рожи перед его будкой.
Иван застыл.
— В смысле — вы с Нюткой? Нюта — моя сестра!
Он оступился и замер, словно земля начала проваливаться под ногами.
Теперь Иван начал понимать, кто стоит перед ним. Шрамы на руке, Нюта, Цезарь… И улыбка, так похожая на материнскую.
Постепенно догадка сложилась в одно целое.
Отец Иоанн, это и есть он сам.
Сходство оказалось очевидным, несмотря на годы, разделявшие Ивана-ребёнка и Ивана-взрослого.
— Почему Иоанн? — едва слышно спросил мальчик.
— Это церковная форма нашего имени. Её даст тебе отец Климентий при крещении.
— Но как я сюда попал? Это всё неправда? Так не бывает! — с обидой произнёс Иван. Ему показалось, что кто-то решил жестоко над ним пошутить.
И тут он вспомнил лестницу. Когда они поднимались на колокольню вместе с отцом Климентием, ступени выглядели почти нетронутыми, будто на них мало кто ступал. А теперь дерево было истёртым и потемневшим от времени.
— Вань, ты задаёшь много вопросов, но все они не о главном, — мягко сказал отец Иоанн. — Важно не то, как ты сюда попал, а то, зачем. Понимаешь?
Иван медленно кивнул.
Отец Иоанн достал из кармана подрясника шерстяную нитку и протянул её Ивану.
— Надень на неё серёжку и завяжи на запястье, чтобы не потерять. Когда отец Климентий даст тебе нательный крест, перевесишь серёжку на гайтан и будешь носить рядом с крестом.
Иван растерялся. Теперь сомнений не оставалось: перед ним действительно стоял он сам.
Мальчик взял нитку, достал серёжку и аккуратно закрепил её на запястье.
— Тогда покажите свою, если вы правда — это я, — попросил он, завязывая узел.
— Иди за мной.
Отец Иоанн направился к трапезной, обогнув храм с другой стороны. Дорога была Ивану знакома, но всё вокруг выглядело немного иначе, будто и вправду прошло много лет.
У окна стоял большой комод. Иван точно помнил, что раньше его здесь не было. Отец Иоанн выдвинул верхний ящик, достал фотографию и протянул её мальчику.
На снимке улыбалась молодая девушка лет двадцати. У неё были вьющиеся волосы, собранные в хвост, и такие же ямочки на щеках, как у Нюты. В ушах поблёскивали серьги — обе точно такие, какую Иван держал на запястье.
Девушка напоминала отца Ивана, а её светло-русые кудрявые волосы были похожи на мамины.
На обороте фотографии стояла надпись:
«Ване от сестры Нюты. 18.06.1984 г.»
Иван с изумлением разглядывал снимок и подпись, пытаясь понять, как такое возможно. Тогда отец Иоанн протянул ему вторую фотографию.
На ней были он сам и та же девушка — уже взрослая, немного старше, чем нынешняя мать Ивана. Они счастливо улыбались и тепло обнимали друг друга. На ней по-прежнему были обе серёжки.
— Но как?.. — только и смог прошептать Иван.
Он понимал, что отец Иоанн пытается объяснить ему всё этими фотографиями, но смысл увиденного никак не укладывался в голове.
— Нюта жива, — тихо сказал священник. — Ты узнаешь об этом через семь лет, в 1984 году.
Иван не смог сдержать слёз. Он опустился на колени перед комодом и, рыдая, переводил взгляд с одного снимка на другой, словно хотел навсегда запомнить каждую черту сестры.
— Как ты её нашёл? Почему мама мне не рассказала?..
— Пойдём, — мягко, но настойчиво перебил его отец Иоанн.
Они направились к городскому кладбищу.
Иван помнил, что раньше оно находилось далеко за городской окраиной: сначала простирался огромный пустырь, а уже за ним начинались могилы. Теперь всё вокруг изменилось. На месте пустыря выросли высотные дома с ухоженными дворами и новыми детскими площадками.
За незнакомым жилым кварталом показалось старое кладбище. Иван сразу понял, куда привёл его отец Иоанн.
Могилу отца и Нюты, похороненных рядом, он узнал бы среди тысяч других — даже если бы с момента их похорон прошли сотни или тысячи лет.
Иван часто приходил сюда, садился у земляного холмика и просил их забрать его к себе как можно скорее.
Но теперь на деревянном кресте вместо фотографии Нюты был снимок матери. Под ним стояли даты: 04.05.1942 — 20.10.1977.
— Двадцатое октября… Завтра, — растерянно произнёс Иван. — Я ничего не понимаю.
Отец Иоанн поправил цветы на могиле и пошёл дальше, в глубь кладбища. Иван последовал за ним.
Они остановились возле другой могилы — без фотографии. Это была могила их отчима. На кресте значилась дата смерти: 05.11.1998.
— Какой сейчас год? — спросил Иван.
— 2010-й, — ответил отец Иоанн. — Сегодня отец Климентий вместо вечерней службы пойдёт к маме просить разрешения, чтобы ты остался при храме под его опекой. Она согласится, видимо поймёт, что так будет лучше.
Отец Иоанн посмотрел на крест отчима.
— А завтра утром он вернётся домой пьяным. Мама спросит, где он провёл ночь, но вместо ответа он начнёт её избивать до тех пор, пока она не перестанет подавать признаки жизни.
Они медленно направились к выходу с кладбища.
— Я остался у отца Климентия. О Нюте узнал уже после возвращения из Афганистана. Сначала мне рассказал Пашка, а потом я сам начал искать его, чтобы узнать правду.
Отец Иоанн по-прежнему не мог произносить имя отчима и говорил о нём только: «он», «его», «этот человек».
— В 1982 году мы с Пашкой попали в Афганистан. Всё делили поровну — как привыкли с детства. Однажды я оттащил его всего за минуту до того, когда рядом взорвалась мина, будто почувствовал что-то. Наши, почти все, в тот день подорвались. Мне досталось всего несколько осколков.
Он коснулся шрамов на левой стороне лица.
— А через два месяца Пашка закрыл меня на поле собой. Я подумал, что потерял друга: он лежал на мне неподвижно, вокруг рвались мины, а от взрывов ничего нельзя было разглядеть. Но он выжил. Так он и потерял ногу на самом деле, но главное, что остался жив.
Они вышли за кладбищенские ворота. Отец Иоанн перекрестился, и вместе они пошли в сторону храма.
— После службы я сразу отправился к отцу Климентию. Пашка тем временем проходил долгое лечение, переезжая из одного госпиталя в другой. В конце 1984 года он вернулся в родной город и рассказал, что в одном из госпиталей заметил на столе у медсестры фотографию девушки с одной серьгой. Точно такой же, какую я носил на гайтане рядом с крестом. Пашка знал, что серьга принадлежала Нюте, поэтому расспросил медсестру. Она сказала, что серьга была на девочке в тот день, когда ту впервые привезли в больницу. Больше ничего объяснить не смогла. Я тогда ему не поверил. Ты ведь знаешь, какой он сказочник. Решил, что это очередная история, которую он сочинил с помощью своей неиссякаемой фантазии.
— А что было потом? — с интересом спросил Иван.
— Потом я начал искать его.
Отец Иоанн махнул рукой в сторону кладбища.
— К тому времени он уже вышел на свободу. За убийство матери ему дали всего девять лет. Раньше я мечтал сам убить его, заставить захлебнуться собственной кровью, чтобы он хотя бы на мгновение почувствовал то, что мы с мамой терпели годами.
Отец Иоанн помолчал с минуту и продолжил дальше.
— Но я вспоминал слова отца Климентия. Он говорил, что нужно отпустить, что этот человек и так был несчастным, а зло срывал на других, потому что не умел справляться с собой. Мне удалось отпустить его только после того, как он во всём признался. Когда мы встретились, он сразу понял по моему взгляду, зачем я пришёл. Словно ждал меня и передал записку с адресом больницы, куда отвезли Нюту. Рассказал, как заставил маму оставить её на пороге больницы. Говорил без всякого сожаления и раскаяния. Сказал, что Нюта была лишним ртом в семье. Больница находилась в другой области. Он специально выбрал место подальше, чтобы никто не смог её найти.
Отец Иоанн глубоко вдохнул и продолжил:
— Я разыскал врача. Он дал мне список медицинских работников, которых по распределению отправляли в госпитали, где лечили наших солдат. После этого я начал ездить в каждый по списку. Мне повезло: со второй попытки я нашёл Ирину Вадимовну. Сначала показал ей серёжку. Я боялся, что она испугается и не захочет со мной разговаривать. Но она сразу обняла меня, и мы расплакались. Потом Ирина Вадимовна рассказала, что в тот год ночью увидела на крыльце больницы маленькую девочку. Она решила, что ребёнок потерялся. На вопрос о родителях Нюта ей тогда ответила, что её привезли из дома, потому что она много ест. Наверное, она услышала от взрослых слова про «лишний рот» и запомнила их. Ирина Вадимовна говорила, что Нюта никогда не рассказывала об отчиме. Поначалу она часто вспоминала маму, хотя уже понимала, что та за ней никогда не придёт. А вот обо мне, то есть о тебе, о нас в общем, говорила постоянно. Знала, что у неё есть брат Ванюшка, и ждала, когда я её найду. В тот же вечер Ирина Вадимовна пригласила меня к себе. Я до сих пор помню, как Нюта открыла дверь, а я протянул ей вторую серьгу.
Отец Иоанн вытер слёзы.
— Мы плакали всю ночь и с тех пор больше не расставались. У Ирины Вадимовны не было собственных детей, и мы стали одной семьёй, которая живёт на два города. Мы с отцом Климентием здесь, а Нюта и Ирина Вадимовна часто приезжают к нам.
Отец Климентий и Ирина Вадимовна дали нам то, чего мы не смогли получить в собственной семье после смерти папы.
Он посмотрел на Ивана.
— А маму прости. Наверное, она искренне думала, что поступает правильно, когда решила связать свою жизнь с этим человеком.
Иван и отец Иоанн не заметили, как за разговорами добрались до храма.
Они заперли ворота и уже направились к трапезной, когда сбоку от главного входа послышался стук.
— Вань, подожди здесь. Я сейчас вернусь.
Отец Иоанн открыл дверь, впустил посетителя и вместе с ним пошёл к церковной лавке.
Иван остался у ворот. Через узкую щель он наблюдал за тем, что происходило перед храмом.
Вскоре отец Иоанн проводил гостя и запер за ним дверь.
— Заждался? — спросил он.
Иван указал на щель. В свете автомобильных фар перед входом стоял на коленях человек и что-то бормотал.
— Это Пашка? — уточнил Иван.
— Он самый, — с улыбкой ответил отец Иоанн. — Сколько раз я звал его в храм, но он ни в какую не соглашался. Всё повторял: «Моё место среди молодёжи. Их ещё жизни учить надо. А пока я рядом с ними, то и сам ещё себе молодёжь».
Отец Иоанн рассмеялся, вспоминая слова своего друга.
— Вань, пойдём к алтарю. Нужно успеть прочитать молитву.
Он повёл Ивана внутрь храма и быстро начал произносить молитвенные слова. Иван не понимал ни одного из них.
В руках отца Иоанна появился боевой нож. Он поднял его к лицу Ивана и продолжил чтение.
Иван закрыл глаза — не от страха. Внутри постепенно разливалось спокойствие, будто мягкое тепло проходило по венам.
Он мысленно перебрал события этого дня, и радость от известия, что Нюта жива, вновь наполнила его сердце.
Теперь его больше не тревожило, как он оказался здесь и сумеет ли вернуться обратно. Внутри воцарилась тишина, напоминавшая: какой бы сильной ни была буря, однажды она обязательно стихнет.
— Ванька, ты меня до смерти напугал! Я ведь предупреждал: не стой под колоколом — язык может сорваться! — встревоженно сказал отец Климентий, внимательно осматривая Ивана и проверяя, не получил ли он травму.
— Я… я… — Ивану не хватало воздуха, мысли путались, и он не мог объяснить, что хотел сказать. — Там светло, батюшка.
— Конечно, светло. После такого удара по голове ещё не то увидишь. Ну что, полегче стало?
Отец Климентий помог мальчику подняться.
— Разрешите мне остаться с вами. Я буду помогать. Всегда.
Иван вспомнил о серёжке и торопливо сунул руку в карман, но его пальцы ничего не нашли. Тут он заметил на запястье шерстяную нить, а на ней — Нютину серёжку.
— Откуда она здесь? — изумлённо спросил Иван. Он не понимал, как украшение оказалось у него на руке: сам он точно не завязывал нитку.
— Не знаю. Наверное, сам привязал, чтобы не потерять, — пожал плечами отец Климентий.
Они начали спускаться с колокольни. Иван тоже лишь недоумённо пожал плечами, пытаясь разобраться в случившемся.
Внизу они подошли к Софье, чтобы взять кружки для сбора облепихи.
— Ну что, хорошо тебе там было? На свету-то? — с улыбкой спросил отец Климентий.
— Спокойно. Тихо. Хорошо.
— Запомни этот свет. И не забывай, чему я тебя учил: главное — верить. Пока ты веришь в свет, в тишину и в то, что впереди тебя ждёт только хорошее, это хорошее обязательно тебя дождётся.
Отец Климентий ловко достал из-под подрясника клинок и принялся подрезать поросль вокруг облепихи. Иван никак не мог понять, где прежде видел этот нож и почему батюшка никогда раньше его не показывал.
Они стали собирать ягоды для отвара. Вскоре кружки наполнились доверху, и облепиха начала сыпаться им под ноги.