Стихи Надежды Петровой — самые популярные.

Надежда ПЕТРОВА • 36 стихотворений
Читайте все стихи Надежды Петровой онлайн.
Полное собрание стихотворений с комментариями и оценками.
ДАТА Все время
ЯНВ
ВЕФ
МАР
АПР
МАЙ
ИЮН
ИЮЛ
АВГ
СЕН
ОКТ
НОЯ
ДЕК
ПН
ВТ
СР
ЧТ
ПТ
СБ
ВС
ЖАНР Все
Глава 1
«— Офигеть просто. — Симон откинулся на спинку сиденья. — Включи-ка музыку, и сделай погромче…»
— Стоп!
«— Включи-ка музыку, и сделай погромче…»
— Стоп! Хватит! Прекратите это читать!
Илья Борисович Розенфельд вскочил со своего места так резко, что стул отъехал назад и с грохотом ударился о стену.
— Ребятушки, милые мои, вы что творите? Это вообще что такое? Вы куда с этим собрались? На утренник к коту Леопольду?!
Последние слова он буквально прокричал.
По выражению его лица и напряжённой интонации не оставалось сомнений: режиссёр был в бешенстве. Илья Борисович поспешно вышел из зала, чтобы не наговорить лишнего Арсению и Льву. Но одного этого снисходительного «ребятушки» было достаточно, чтобы понять: их замысел ему категорически не понравился.
— Илья Борисович, конечно, окончательное решение будет за вами, — Анфиса Эдуардовна, как всегда, протараторила слова на одном дыхании, — но вы ведь понимаете, что у нас ещё есть время отказаться от заявки?
Анфиса Эдуардовна была для него гораздо большим, чем просто ассистент режиссёра. Организация, планирование, порядок на площадке, своевременная замена актёров — всё это держалось на ней. Уже двадцать лет она была правой и левой рукой Ильи Борисовича.
— Но согласитесь, — продолжила она, — вы ведь читали текст ещё вчера. Сеня и Лёва написали его за неделю. Вы много знаете сценаристов, способных за семь дней выдать хотя бы добротный текст? За неделю!
Она возмущённо взмахнула рукой.
— А вокруг нас одни зажравшиеся морды, которые только требуют. У них извилины начинают шевелиться лишь после слова «гонорар». А здесь… Мы оба понимаем, что эти ребята далеко не сценаристы. Но то, что они написали, вызывает восхищение. И я вчера видела это восхищение в ваших глазах, когда вы читали их работу.
Анфиса Эдуардовна на мгновение замолчала, внимательно глядя на него.
— Я работаю с вами дольше, чем продолжительность моих четырёх браков, если сложить их вместе. А это, знаете ли, стаж. И за это время научилась отличать, когда вы искренни, а когда пытаетесь запутать человека и увести разговор в дебри.
Илья Борисович молчал.
— Я не знаю, как это называется. Возможно, та самая «профессиональная чуйка», как говорят у вас за спиной. Но если это она, то хочу напомнить: вас она ещё ни разу не подводила.
Илья Борисович выслушал её. Затем медленно поднялся и направился обратно в актовый зал.
глава 2
Актовый зал был единственным местом во всей колонии, которое хоть отдалённо напоминало о нормальной жизни.
Илья Борисович подошёл к ребятам, держа в руках рукопись сценария.
— Лёва, напомни-ка мне, пожалуйста…
— Сто пятая, — перебил его Лев. — Но вы же знаете, что я не виноват.
— Мало ли что я знаю! Здесь четыреста таких, как ты, и, поверь, каждый из них тоже не виноват. Вернее, каждый так говорит.
Он перевёл взгляд на Арсения.
— Сеня, а у тебя, мой золотой, какая шалость?
— Сто тридцать первая, — сухо ответил Арсений.
— Хреновая у тебя шалость, Сеня!
Илья Борисович резко размахнулся и хлопнул сценарием по ладони.
— А вы мне тут оба сопли слаймовые разводите, прости господи! Где страсть? Где температура в тысячу градусов по Цельсию? Дайте мне хоть немного жизни, мать вашу!
Он почти кричал.
— У каждого из вас впереди ещё по восемь лет этого «сказочного», до тошноты однообразного существования в этих стенах. И этот конкурс — не просто галочка в моей карьере. Это шанс. Для вас.
Он сделал паузу, переводя дыхание.
— Шанс не свихнуться. Не сломаться. Если конкурс выгорит, ближайшие три года вы будете жить как у Христа за пазухой. Да, всё ещё здесь. Но ваши серые дни будут заняты репетициями. Я договорюсь об отдельной камере — будете жить отдельно от остальных. А через три года запустим фильм. И тогда уже можно будет подумать о вашем УДО.
Илья Борисович сунул сценарий Арсению.
— Поразмышляйте над этим. Времени у вас здесь предостаточно.
Он вышел из зала и направился к выходу. В дверях стояла Анфиса Эдуардовна. Она смотрела ему вслед с нескрываемой злостью.
Затем повернулась к ребятам.
— Не обижайтесь на него. Если он выбрал именно вас, значит, это неспроста. Поверьте моему опыту.
С этими словами она отправилась догонять режиссёра.
Глава 3
Сотрудники колонии сопроводили осуждённых до камер.
Едва Лев переступил порог, как сокамерники окружили его плотным кольцом.
— Разошлись от него. Сценарист, иди сюда, — позвал Кислый.
Лев подошёл. Кислый окинул его внимательным взглядом и сразу перешёл к делу:
— Как он вас нашёл?
— Сам не знаю. Думаю, совпадение, не больше. Ему нужна победа в конкурсе. Он ведь не специально нас искал.
Кислый впервые за всё время растянул губы, пытаясь изобразить улыбку.
— То есть ты на чистых щах думаешь, что из почти двухсот колоний он приехал именно в эту — совершенно случайно? Ты лучше подумай, кто мог так технично определить вас сюда.
В камере Арсения тоже поднялся шум. Осуждённые наперебой задавали вопросы, пока смотрящий по прозвищу Водолаз не оборвал разговор:
— Студент. Подойди.
Арсений подошёл.
Водолаз долго смотрел ему прямо в глаза. От этого взгляда становилось не по себе: казалось, он смотрит не в глаза Арсению, а куда-то глубже — внутрь, словно рассматривает его под микроскопом.
Через несколько минут он наконец заговорил:
— Если он вас нашёл, значит, поможет. Пришла малява за него. Отец у него был путёвый с погонялом — Кремень.
Водолаз замолчал, потом добавил:
— Выйдешь — за падалью не гоняйся. А если когда-нибудь увидишь её, скажешь спасибо за этот шанс.
Арсений, как обычно, полночи не мог уснуть.
Каждую из предыдущих семисот ночей он задавал себе одни и те же вопросы: «За что?» и «Кто за этим стоит?» Но ответов в голове не было. Только тишина, тяжёлая и бесконечная.
Льва он знал ещё с первого курса. Сначала они написали один сценарий, потом второй. Вместе готовились к защите диплома — руководство института пошло им навстречу.
Позже они несколько раз отправляли свои работы в разные киностудии. Однако после разговоров с режиссёрами стало ясно: сценаристы и то, что им предлагали делать, — вещи несовместимые.
Работа в редакции обоих устраивала. Главный редактор не давил на них, с уважением относился к их рубрике. Благодаря ей рейтинг журнала пошёл вверх — заметно вверх — и надёжно удерживал издание на ведущих позициях.
До тех самых мрачных событий.
Глава 4
В том, что их обоих подставили, сомнений не было. Но ни Лев, ни Арсений до сих пор не могли даже приблизительно понять, в какую сторону искать.
Ни с кем у них не было серьёзных конфликтов. Ради финансовой выгоды их кандидатуры тоже не подходили. Арсений жил в съёмной квартире, в десяти километрах от центра города. Лев — с матерью в старой тесной двушке. Обоим было по двадцать семь. Не женаты.
Лев в студенческие годы собирался жениться на однокурснице Насте, но до свадьбы дело так и не дошло.
У Арсения была девушка. Они встречались около двух лет. После его ареста она всего один раз принесла передачу в СИЗО. В пакете лежал новый комплект термобелья и записка, написанная размашистым почерком:
«Прости, но мы не сможем быть вместе».
Он всё понял и простил.
Вернее, понимал.
Льва осудили за убийство, которого он, разумеется, не совершал. О самообороне никто из следователей слушать не хотел. Единственный свидетель, способный подтвердить его невиновность, вдруг начал рассказывать, будто Лев первым достал нож и принялся виртуозно размахивать им перед жертвой. Ни о какой самозащите, по его словам, не могло быть и речи.
Если Лев хотя бы видел человека в луже крови, знал свидетеля и мог вспомнить место, где всё произошло, то Арсений в момент задержания вообще не понимал, о чём идёт речь.
Пока не пришёл следователь.
Пока не зачитал заявление от якобы потерпевшей, которой чудом удалось избежать изнасилования.
На фотографии, показанной следователем, Арсений узнал девушку, с которой несколькими днями ранее встретился в лифте. Она забежала в подъезд, когда двери уже закрывались, и крикнула:
— Пожалуйста, откройте дверь!
Арсений нажал кнопку. Девушка поспешно вошла и выбрала шестнадцатый этаж. Он вышел на десятом.
До этого и после он её никогда не видел.
Но то, что зачитывал следователь, никак не укладывалось в голове.
На фотографиях был лифт с кровью на стенах — утверждалось, что кровь принадлежала потерпевшей, — и ссадины на её лице. Имелась аудиозапись, которую девушка якобы успела сделать на диктофон. На ней были слышны только её истошные крики:
— Пожалуйста, не трогайте меня! Уберите руки!
В деле также фигурировали показания нескольких неизвестных Арсению людей. Все они звучали почти одинаково, словно были написаны под копирку. Каждый утверждал, что Арсений около полугода встречался с этой девушкой, а в тот день преследовал её от автобусной остановки. Они якобы громко ругались, после чего он забежал вслед за ней в один из подъездов.
Последней надеждой Арсения были показания Льва. Тот мог подтвердить, что Арсений никогда не знал эту девушку.
Арсений просил следователя вызвать Льва, надеясь, что тот сможет внести хоть какую-то ясность. Следователь отвечал, что повестка отправлена, но Лев в назначенный день не явился.
И лишь через неделю Арсению сообщили: Льва задержали в тот же день — по подозрению в убийстве.
Тогда стало ясно: это было тщательно спланированное устранение их обоих.
Только ради чего?
Кому они могли перейти дорогу?
Эти вопросы мучают их на протяжении двух лет.
Илью Борисовича они видели в своей жизни всего один раз — ещё до всех этих событий. Поэтому его появление стало новым витком в их судьбе. Странным, неожиданным.
Но этот виток был им необходим.
Необходим, чтобы не сойти с ума.
Снова появилось чёткое желание жить дальше, хотя никто не знал, к чему всё это приведёт.
Глава 5
Илья Борисович появился в колонии три недели назад. Он заранее договорился с начальством о встрече с двумя осуждёнными. Во время разговора рассказал им о конкурсе и почти безапелляционно заявил, что они обязаны попробовать.
От них требовалось написать сценарий — невероятную, ни на что не похожую историю, не затёртую до дыр и не пересказанную тысячу раз.
Конкурсы в колониях были делом привычным. Обычно их приурочивали к ежегодным праздникам и проводили внутри учреждения, без особого размаха. Но, по словам Розенфельда, теперь всё должно было измениться. Это обещало стать первым в истории событием подобного масштаба.
Объявлялся конкурс между исправительными колониями строгого режима. Каждая колония-участница должна была представить собственный сценарий. В состав жюри вошли ведущие кинорежиссёры, заслуженные артисты и учредители известных киностудий.
На подготовку отводилось два месяца.
Колонии, подавшие заявки, должны были в дни конкурса зачитать свои сценарии перед членами жюри. За каждой из них закреплялся куратор — известная фигура российского кинематографа, готовая помогать участникам на всех этапах подготовки.
Победителю обещали грант на создание и продвижение фильма по представленному сценарию.
Всё это звучало настолько неправдоподобно, что в это трудно было поверить, а представить и вовсе невозможно. Как объясняли организаторы Розенфельду, один из главных спонсоров вложил в конкурс баснословную сумму. Условие он выдвинул единственное: конкурс должен проводиться среди осуждённых, отбывающих наказание в исправительных колониях строгого режима.
До начала конкурса, тем временем, оставался месяц.
Глава 6
Во вторник утром Илья Борисович собирался на встречу со Львом и Арсением. Анфиса Эдуардовна уже ждала его в автомобиле у дома.
После того как Розенфельд подал заявку на участие в конкурсе и передал администрации колонии пакет утверждённых организаторами документов, ему разрешили проводить переговоры с осуждёнными. Он официально брал шефство над Львом и Арсением и должен был помогать им в подготовке к конкурсу.
Встречи разрешили проводить дважды в неделю — по вторникам и субботам — в одном из помещений колонии.
Разумеется, этого времени было ничтожно мало. Но Илья Борисович привык рисковать. А ещё больше он привык доводить начатое до конца.
До колонии они ехали молча. Илья Борисович вообще был человеком немногословным и редко позволял себе разговоры по душам. Сегодня же по его лицу Анфиса Эдуардовна сразу поняла: лучше не заводить ненужных разговоров.
Розенфельд казался озадаченным и встревоженным.
Когда они подъехали к воротам и прошли внутрь, сотрудники сообщили, что осуждённые уже ждут их в актовом зале.
— Лёва, Арсений, простите, что опоздали, — с улыбкой сказал Илья Борисович, подходя к ним и протягивая руку. — День сегодня, похоже, с самого утра встал не с той ноги.
Анфиса Эдуардовна, как всегда, заняла место в третьем ряду и приготовилась наблюдать. Во время рабочих встреч она никогда не вмешивалась — могла высказать своё мнение позже, когда они с Розенфельдом оставались наедине.
— Ну что у нас нового? Какие изменения?
Илья Борисович взял из рук ребят сценарий и принялся читать правки, оформленные в виде сносок в конце текста.
— Вот! Ну вот же! — оживился он. — Конечно, это нужно было добавить сразу. Секс ещё ни одну хорошую картину не испортил. Только давайте сделаем всё пожёстче, понасыщеннее. А что, если Лика давно этого хотела? Что, если она сама приняла какой-нибудь препарат, который при виде Дани и Симона разгоняет в ней либидо до десяти баллов по пятибалльной шкале? А потом она говорит: «Ребята, это не я. Это Рыжий с Бородатым мне подлили»? Ну как вам?
Он подбрасывал всё новые идеи, одну смелее другой.
— Нужно расписать так, чтобы у жюри челюсти сводило после каждого вашего слова. И кровищи добавить. Вы ведь понимаете, с кем сидите? Возьмите их истории, смешайте всё в один яркий коктейль — так, как умеете, — и победа у нас в кармане.
Они обсуждали изменения почти пять часов. К удивлению Розенфельда, Лев и Арсений соглашались с ним, обещали всё переделать и не спорили даже с самыми неожиданными предложениями.
Наконец Илья Борисович поднялся.
— Я уезжаю на месяц. По вторникам и субботам вас будут приводить в отдельную камеру. До отбоя сможете работать над конкурсом вместе. Когда вернусь, сразу приеду к вам.
Он говорил спокойно, и уже направлялся к выходу, оставив на стуле новую пачку бумаги.
— Получается, перед конкурсом у нас будет всего одна встреча? — окликнул его Лев. — Этого не хватит, чтобы обсудить все детали. Мы можем не справиться.
Илья Борисович обернулся.
— Лёва, ты это мне говоришь?
С этими словами он вышел.
Лев и Арсений некоторое время стояли молча, пытаясь осмыслить услышанное. Выбора, однако, у них не было.
Анфиса Эдуардовна догнала Розенфельда уже у выхода.
— Зачем вы так с ними поступаете? — возмущённо спросила она. — Дали им за что-то зацепиться, позволили поверить в эту надежду, а потом сами всё перечеркнули. Они только начали работать — и тут этот отъезд, высосанный из пальца! Для чего?
— Анфис, заткнись, ради бога, — резко оборвал её Розенфельд. — Потом поймёшь. Я думал, ты у меня самая умная ассистентка. Ну или хотя бы уже привыкла к моим закидонам.
Глава 7
Лев и Арсений, как и обещал Розенфельд, дважды в неделю работали над проектом вместе.
Прошло три недели.
В назначенный день Розенфельд снова появился в стенах колонии.
Он распахнул дверь актового зала и, тяжело дыша, остановился на пороге.
— Лёва, Сеня! Наверху всё переиграли. Конкурс завтра!
Новость ошарашила всех находившихся в зале — в том числе Анфису Эдуардовну.
— Вы выступаете последними, — продолжил Илья Борисович. — Сценарий читаете сами. Кто, в какой последовательности и с какой интонацией — решайте без меня. Меня интересует только результат.
— Можно вопрос? — спросил Арсений.
Розенфельд коротко кивнул.
— Зачем вам всё это? Вас знает полмира. Вы могли бы сидеть в жюри конкурса, а вместо этого возитесь с нами.
— Сень, ты наверное не доедаешь здесь, да? — усмехнулся Илья Борисович. — Вопросы у тебя какие-то странные, не по возрасту. Дайте-ка сценарий. Почитаю, что вы тут без меня накорябали.
Он сел в первом ряду и принялся внимательно изучать текст.
К своему удивлению, Розенфельд обнаружил, что сценарий был перекроен почти с нуля. От его первоначального варианта остались лишь главные герои.
Илья Борисович перелистывал страницы, всё больше хмурился, иногда беззвучно шевелил губами, а затем вдруг остановился.
— Ну вы даёте, ребята… — пробормотал он. — Ого. Не, ну хорошо. Но Рыжего-то за что подвесили на вышке за детородный орган?
Он усмехнулся, однако дальше уже не шутил.
Следующие два часа Розенфельд молча сидел, отложив сценарий на край соседнего стула. Лев и Арсений не решались что-то спрашивать. Даже Анфиса Эдуардовна не проронила ни слова.
Наконец Илья Борисович поднялся.
— Завтра в десять утра вас привезут в назначенное место. Адрес, по объективным причинам, никто из осуждённых знать не должен. За каждой колонией закреплён отдельный кабинет. Мы с Анфисой будем сидеть в зале.
Он посмотрел на ребят.
— Ваше выступление начнётся ориентировочно в шесть вечера. Везде будет конвой, поэтому, думаю, не нужно объяснять, что в случае побега конкурс будет провален. Я в вас уверен, но предупредить обязан.
Розенфельд направился к выходу.
— Ни пуха.
— К чёрту, — машинально ответил Арсений.
Илья Борисович вместе с Анфисой Эдуардовной поспешно вышел из зала.
Некоторое время они шли молча. Уже в машине, когда серые стены остались позади, Анфиса первой нарушила тишину.
— Вам действительно понравилось то, что вы прочитали?
— Анфис, а что тебя смущает? — Розенфельд раздражённо повернулся к ней. — Ребята месяц работали, выжали из себя всё, что могли. Конечно, я доволен. Почему ты спрашиваешь?
— Просто я знаю, как вы ведёте себя, когда довольны сценарием. И как — когда нет.
Илья Борисович ничего не ответил.
Оставшиеся двадцать километров до дома они проехали в полном молчании.
Глава 8
Было половина десятого утра.
Льва и Арсения везли к месту проведения конкурса. Оба молчали, хотя каждый переживал так, словно ехал на защиту диплома, от которой зависела вся его дальнейшая жизнь.
Когда машина остановилась, их провели внутрь здания и оставили в небольшой комнате за кулисами. Там стояли диван, письменный стол и телевизор. На столе были разложены контейнеры с едой и две бутылки минеральной воды.
Монитор телевизора показывал видеотрансляцию из зала в режиме реального времени.
Ни Лев, ни Арсений об этом не знали и потому приятно удивились. Теперь они могли видеть членов жюри, наблюдать за выступлениями других участников и следить за реакцией зрителей.
Лев устроился на диване и принялся листать сценарий — не потому, что хотел что-то перечитать, а чтобы занять руки и хоть ненадолго отвлечься от тревожных мыслей.
Арсений стоял перед экраном, внимательно разглядывая происходящее в зале.
Постепенно туда начали собираться гости. Члены жюри занимали места в первых рядах, за столами, расставленными полукругом. В зале звучали приглушённые разговоры, кто-то смеялся, кто-то торопливо просматривал бумаги.
— Лёв, смотри! Там Илья Борисович, Анфиса Эдуардовна и Тамара Васильевна!
Лев мгновенно вскочил с дивана и подошёл к монитору.
Через один из боковых входов в зал появился Розенфельд. Одной рукой он держал Анфису Эдуардовну, другой — Тамару Васильевну, которая заметно волновалась и всё время оглядывалась по сторонам.
Лев и Арсений замерли перед экраном. Оба едва сдерживали слёзы.
— Всё будет так, как должно быть, — тихо сказал Арсений. — Посмотрим, как дальше развернутся события. Но, во всяком случае, я не думаю, что в других колониях свой срок отбывают настоящие сценаристы.
Он хлопнул Льва по плечу и снова повернулся к экрану.
Первые выступления начались ближе к одиннадцати. Одни конкурсанты читали свои сценарии двадцать минут, другие — почти сорок. После каждого выступления члены жюри обменивались короткими репликами, делали пометки, иногда задавали участникам вопросы.
После пятого выступления Лев откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза. Арсений продолжал внимательно следить за происходящим на экране.
— Сень, что там наши?
— Анфиса Эдуардовна время от времени закатывает глаза и смотрит на часы. Борисыч какой-то задумчивый. Не нравится он мне сегодня.
Арсений помолчал, потом добавил:
— Тамара Васильевна…
— Не надо про маму, — перебил его Лев. — Мне и так тяжело.
— Ладно. Тогда слушай про жюри. Сидят, переглядываются, перешёптываются. Одна из женщин, кажется, актриса… Лицо знакомое, только не помню, где я её видел. Она всё время смотрит по сторонам. Вообще складывается впечатление, что им там не слишком интересно.
Арсений пожал плечами.
— Ну, оно и понятно. Перед ними выступают люди из колоний. Если бы я сидел на их месте, наверное, тоже был бы не в восторге от участия во всём этом.
В зале тем временем закончили выступление предпоследние участники — представители исправительной колонии №10. Ведущий объявил выход конкурсантов от исправительной колонии № 4.
Илья Борисович заметно напрягся. Анфиса Эдуардовна перестала смотреть на часы и полностью сосредоточилась на сцене.
Лев и Арсений вышли на сцену.
Им надели микрофоны. Ведущий объявил название их совместной работы. Затем первым к краю сцены шагнул Арсений и начал читать.
Анфиса Эдуардовна не сразу поняла, что происходит. Но уже после первых десяти предложений её лицо изменилось. Ребята читали не тот текст, который обсуждали с Розенфельдом в последние недели. Перед жюри звучал исходный вариант — тот самый сценарий, который они написали в самом начале. Без правок.
Анфиса Эдуардовна медленно повернулась к Илье Борисовичу.
В этот момент эстафету чтения принял Лев.
Розенфельд вскочил со своего места и, не сдержавшись, выкрикнул:
— Да! Чёрт возьми, да!
Половина зала обернулась к нему, но Илье Борисовичу было всё равно. Он тут же попытался взять себя в руки, однако улыбка и блеск в глазах выдавали его с головой.
В зале наступила непривычная тишина. После предыдущих выступлений зрители то переговаривались, то перешёптывались, то позволяли себе усмешки. Теперь же никто не произносил ни слова.
Все слушали.
Когда Лев и Арсений закончили, на несколько секунд повисла пауза.
А затем члены жюри один за другим поднялись со своих мест и начали аплодировать. Вскоре к ним присоединился весь зал.
Илья Борисович, не скрывая эмоций, по очереди расцеловал Тамару Васильевну и Анфису Эдуардовну в щёки.
После этого объявили часовой перерыв перед оглашением результатов конкурса.
Глава 9
Розенфельд, договорившись с конвоем, ворвался в комнату, где находились Лев и Арсений. Следом за ним вошли Анфиса Эдуардовна и Тамара Васильевна, которая, казалось, выплакала за этот день всё, что только могла.
— Лёва, Сеня, я знал! — Илья Борисович едва сдерживал эмоции. — До последнего верил в вас, даже когда вы подсунули мне этот говносценарий, перекроенный вдоль и поперёк!
Он говорил так, будто победа уже была в их руках.
— Знаешь что, Илья Борисович, хватит уже мучить меня своими загадками, — выпалила Анфиса Эдуардовна. — Я думала, ты их убьёшь, когда услышала, что они начали читать!
— Ну ты-то меня знаешь как свои пять пальцев. Если не лучше. Пора бы привыкнуть.
Розенфельд посмотрел на неё, затем перевёл взгляд на Льва и Арсения и громко засмеялся.
— Помнишь, Анфис, когда только объявили конкурс, меня пригласили войти в состав жюри?
Анфиса Эдуардовна молча кивнула.
— Организаторам не хватало ещё двух человек в состав жюри и я вспомнил об этих ребятах.
Илья Борисович подошёл к столу, налил себе воды и сделал несколько глотков.
— Лет семь назад мой однокашник Валерка Луговой пригласил меня в институт — послушать защиту дипломных работ. Каждый студент представлял по три своих лучших сценария. Лёва и Сеня работали вместе. Их работы сразу отличались от остальных. Да что там — они были на три-четыре головы выше того, что показывали другие студенты. Это всё равно что сравнивать рисунок выпускника детского сада с работой выпускника художественной школы. Формально и то и другое можно назвать рисунком, но разница очевидна.
Лев и Арсений переглянулись.
— Их сценарии были цельными, законченными. Бери и снимай. Не нужно ничего додумывать, перешивать, вырезать. История уже жила внутри текста.
Розенфельд поставил стакан на стол.
— Во время защит я, как обычно, вставлял свои пять копеек. Предлагал где-то что-то заменить, где-то пересмотреть поворот сюжета, изменить героя. И знаете, что делали остальные? Кивали. Соглашались со всем, что я говорил. Махали головами, как бесхребетные существа, лишь бы получить диплом.
Он сделал паузу.
— Одному студенту я тогда даже предложил работу с его сценарием. С условием, что он будет менять текст так, как я скажу. И столько раз, сколько потребуется. Разумеется, сам сценарий меня не интересовал. Я просто хотел увидеть, кто из них способен заступиться за собственную работу. Кто будет драться за каждую написанную букву.
Розенфельд снова взял стакан и выпил воду залпом.
— Когда очередь дошла до Льва и Арсения, я начал предлагать им свои правки. Где-то заменить, где-то сократить, где-то повернуть сюжет в другую сторону. И знаешь, что они мне ответили?
Он посмотрел на ребят.
— Ну-ка, сценаристы, напомните.
Лев и Арсений переглянулись.
— Если вы уберёте хотя бы одно предложение, то убьёте весь текст.
— Вот! — Розенфельд повернулся к Анфисе. — Понимаешь теперь, почему именно они?
Он ненадолго замолчал, вспоминая.
— В тот момент у меня был проект, расписанный на три года вперёд. Но я пообещал ребятам, что мы когда-нибудь обязательно встретимся. И вот конкурс. Прошло много времени, но я начал искать именно Льва и Сеню.
Розенфельд провёл ладонью по мокрому от волнения лбу.
— С удивлением узнал, что оба работают в редакции. Я был уверен, что у них блестящее будущее другого масштаба. Масштабнее редакции. А потом выяснилось, что они уволились. В редакции не осталось ни адресов, ни телефонов, вообще никакой информации.
— Спасибо Валерке, у него в архиве всё сохранилось. Так я вышел на адрес Лёвы и познакомился с Тамарой Васильевной.
Он посмотрел на мать Льва.
— А потом узнал, в какое дерьмо они попали ни без помощи чьих-то грязных рук.
Тамара Васильевна снова не смогла сдержать слёз и опустила взгляд.
— Разумеется, после этого о моём участии в жюри речи уже не шло. Я договорился с организаторами, что хочу сам испытать удачу и взять шефство над какой-нибудь колонией. Я обещал Тамаре Васильевне, что помогу им. Она ведь всё это время ездила на свиданку то к одному, то к другому. Два года. У Сени ведь кроме Льва и Тамары Васильевны никого не осталось.
Арсений отвернулся, пытаясь скрыть нахлынувшие эмоции.
— Я был уверен, что они поступят именно так. Знал, что не сломаются. Ты видела, что представляли остальные? Это были не сценарии, а бесконечные сериалы о судьбе заключённых. Каждый будто просто переписал на чистый лист собственное дело — со всеми подробностями, кровью и вывернутыми наружу кишками — и назвал это конкурсной работой.
Анфиса Эдуардовна поморщилась.
— На предпоследнем выступлении меня уже мутило от этой чернухи.
Розенфельд посмотрел на Льва и Арсения.
— Конечно, я сомневался и в вас. Особенно после того, как вы за три недели общипали свой первоначальный «Пранк» до полной неузнаваемости. Я тогда ещё подумал: всё пропало. А вы, оказывается, решились на свою первоначальную идею.
Он улыбнулся.
— И справились, чёрт возьми. Причём блестяще.
Несколько минут Розенфельд молчал, позволяя эмоциям улечься. Потом заговорил уже спокойнее:
— Сейчас для вас начинается новая жизнь. И мне, честно говоря, плевать, станем мы победителями конкурса или нет. Я обещаю: фильм будет снят в любом случае.
Лев и Арсений переглянулись.
— Снимать будем на территории колонии. С руководством договориться можно. Для них это будет только на пользу. О вашем деле узнают. Я позабочусь об огласке в СМИ и не только в СМИ.
Он перевёл взгляд на обоих.
— Съёмки фильма по вашему сценарию — это огромный плюс к вашей будущей заявке на УДО. Хотя, если честно, я надеюсь — вернее, просто уверен, — что теперь вы выйдете намного раньше.
Тамара Васильевна снова заплакала обнимая Льва и Арсения.
Розенфельд достал из папки несколько документов и положил их на стол.
— Но самое главное — контракт нужно подписать прямо сейчас. Чтобы мне потом, не дай бог, снова не пришлось искать вас по чёрт знает каким трущобам.

Галка

07.12.2025
1
Мама не любила Королёву, «Жёлтые тюльпаны».
Ни слуха, ни голоса, ни кожи, ни рожи, а всё туда же.
Да и просто, не любила песни, как кота за...
- Галка, сдались тебе эти танцы? На носу экзамены.
- Девчонки смеются, их отпускают до двенадцати.
А я буду в десять, завтра поедем к бабуле вместе,
испеку шарлотки, как она любила с корицей.
В последнее время, бабуля слишком часто снится.
 
2
Он её давно заприметил, высматривал адрес.
Маршрут школа/дом построен, маршрут разгадан.
Милая девочка, самая скромная, невинная, чистая.
Первые танцы — номер один для него событие.
 
3
А завтра, столько планов на завтра.
Чужие шаги за спиной догоняли жадно
будто шакалы ведут непорочную жертву
жалкие падальщики.
Голос внутри завопил, завывая навзрыд: «побежали!», не успе...
 
Господи, за что устроил девочке грязноадские танцы?
Господи, спасибо, что оставил живой, мамину радость.
 
Жизнь затрещала, треснула, рухнула на две половины
половины на четверть, четверть вдрызг на восьмые...
Переживём, переболеем, заштопаем раны, стежки за стежками
лишь бы душу собрать по фрагментам в мозаику
по одной занозе поганые пятна, взамен вытаскивая.
Встанет, даст Бог, на ноги.
 
4
У неё, после восемнадцати, прошло ещё двадцать
тусклых, ноющих вёсен.
Не любит больше песни, печь шарлотку
ничего, что было до адского после.
Не ходит в церковь, куполами глаза намозо́лены
затянуты
замылены.
Куполов до сих пор боится —
это единственное, что она помнит, не запомнив ли́ца.
 
Мечтает взвиться подбитой птицей, с размаху удариться об отраженье неба.
Туда, где купола не дотянутся
туда, где нет прежних зацепок
без разницы кем, хоть лебедем, хоть обычной галкой.
 
Если бы не живая мама.
Маму жалко.
Глава 1
— Слушается дело о расторжении брака по иску Марченко Виктории Алексеевны, девятнадцатого сентября 1980 года рождения, проживающей по адресу: Смоленская область, город Смоленск, улица Цветочная, дом шестнадцать, квартира девяносто четыре, к Марченко Михаилу Анатольевичу, двадцать шестого ноября 1978 года рождения, проживающему по тому же адресу.
Судья сделала короткую паузу и подняла взгляд на истца.
— Виктория Алексеевна, назовите причину, по которой, как вы считаете, ваш брак с Марченко Михаилом Анатольевичем не может более продолжаться. Прошу изложить обстоятельства подробно и аргументированно.
Женщина сидела на краю стула, сцепив пальцы на коленях.
— Мне надоело жить в темнице, — сказала она. — Я чахну в этой кромешной темноте. У меня больше нет сил всё это терпеть, понимаете, Ваша честь? Это невыносимо! Вы ведь женщина — вы должны меня понять.
Судья продолжила задавать вопросы.
— Виктория Алексеевна, вы хотите сказать, что ваш супруг запирает вас в каком-либо помещении, которое вы называете темницей? Это происходит, когда он находится в состоянии алкогольного опьянения? Или, напротив, он отдаёт себе полный отчёт в своих действиях?
— Да нет, что вы, Ваша честь. Миша вообще не такой. Мы с ним женаты двадцать два года, и он совсем не пьёт. Ни капли. Даже по праздникам. Даже на нашей свадьбе не сделал ни единого глотка. А чтобы закрывать меня где-то… Ну что вы такое говорите? Он ведь мухи не обидит. Миша врач от Бога. Ему, наоборот, нужно всех спасать.
Она запнулась и посмотрела куда-то поверх судейского стола.
— Всех, — добавила она тише. — Постоянно спасать.
— Тогда расскажите суду подробнее, что именно вы подразумеваете под жизнью в темнице, — попросила судья.
Алёна Юрьевна была женщиной немного за сорок — ухоженной, собранной и неизменно невозмутимой. За годы работы на её счету накопилось больше двухсот бракоразводных процессов, и каждый новый казался похожим на предыдущий.
В одном случае супруг изменил жене. В другом — жена мужу. Кому-то жизнь отравляла тёща, кому-то свекровь, а кто-то спустя десять лет совместной жизни внезапно обнаруживал, что вторая половина храпит. Причины множились, и список их, казалось, невозможно было исчерпать.
Ничего забавного или по-настоящему невероятного в подобных делах Алёна Юрьевна обычно не находила. Одно дело сменяло другое, истцы требовали свободы, ответчики чаще всего молчали, а судья задавала положенные вопросы и выносила решение.
Удивляло её лишь одно — терпение ответчиков. Особенно мужей.
Иногда уже в середине очередного заседания Алёне Юрьевне хотелось встать, обойти стол, схватить истца, в роли которого выступают в основном жёны, за волосы и протащить через весь зал, выкрикивая:
«Да чего же вам всем не хватает? Чего? Почему вы живёте мечтами о каких-то розовых какашках?»
Но она была судьёй. Опять же — воспитанным человеком. Поэтому позволяла себе лишь поправить идеально зачёсанный назад хвост, едва заметно вздохнуть и продолжить задавать вопросы тем же ровным, почти безучастным голосом.
— Виктория Алексеевна, поясните, пожалуйста, где именно вы проживаете большую часть времени?
Истец медленно подняла глаза.
— В подвале.
В зале суда стало тихо.
Даже секретарь перестала листать бумаги.
Глава 2
— Знаете, Ваша честь, поначалу мне это нравилось.
Супруга ответчика говорила спокойно.
— Первые десять лет нашего брака казались романтичными: ужины при свечах, ванна, окружённая огоньками, лепестки пионов… Я не люблю розы, поэтому Миша всегда дарил мне только пионы. А потом всё это осточертело настолько, что у меня больше не осталось сил. Мне не хочется возвращаться домой. Я живу от рассвета до заката, а потом наступает тьма.
— Продолжайте, — попросила судья.
— Видите ли, Миша — хирург. Хороший. Вернее, лучший. К нему даже из Москвы приезжают. Но есть одно «но». Дома мы не включаем свет. Никогда. Как только на улице темнеет, зажигаем свечи. У нас, наверное, больше тысячи подсвечников — самых разных, всевозможных дизайнов. Любой ресторан мог бы позавидовать такому выбору. Но я больше не могу.
Она ненадолго замолчала, словно пыталась подобрать слова.
— Миша боится ламп. Вернее, не боится… Он говорит, что они напоминают ему операционную. Поэтому дома мы никогда не включаем свет. Конечно, когда его нет, я включаю. Но стоит ему вернуться — и вокруг снова бесконечная тьма. Последние пять лет я плохо сплю. Постоянно думаю о разводе. Наверное, так будет лучше для нас обоих. Все наши ссоры рано или поздно сводятся к одному — к отсутствию света. Когда я возвращаюсь домой раньше Миши, то стою у фонаря возле подъезда и могу смотреть на него часами. На этот свет… Будто чем дольше в него всматриваешься, тем дольше внутри сохранится его заряд. Ещё на одну ночь.
— Виктория Алексеевна, скажите, как давно это стало проявляться? Вы обращались к семейному психологу? Возможно, специалист помог бы вам решить эту проблему.
— Нет, Ваша честь. Я ведь знала обо всём ещё в начале наших отношений. Миша сразу предупредил: если я готова быть с ним, стать его спутницей жизни, то должна принять и понять его просьбу. Конечно, тогда я была молода. Мне казалось, что это романтично. Но всё, что когда-то кажется необычным и притягательным, со временем надоедает. Понимаете?
— Виктория Алексеевна, назовите место вашей работы и должность.
— Я переводчик. Раньше работала в фармацевтической компании: сопровождала руководство на переговорах с зарубежными партнёрами. Потом ушла. Надоели постоянные командировки, из-за которых не оставалось ни выходных, ни праздников. Хотелось проводить больше времени дома.
Она чуть заметно усмехнулась — без особой радости, скорее по привычке.
— Я открыла небольшую фирму. Поначалу в ней было всего три человека, включая меня. Две другие сотрудницы — мои подруги ещё со времён института. Обе профессионалы высокого уровня: Наташа знает три языка, Лена — четыре. Поэтому мы быстро набрали клиентскую базу. К тому времени у каждой уже были свои знакомства и связи. Сейчас в штате фирмы около тридцати высококвалифицированных переводчиков, не считая отдела кадров, бухгалтерии и обслуживающего персонала.
— Я правильно вас поняла: о примирении с вашим супругом, Михаилом Анатольевичем, речи не идёт?
— Да. Мы взрослые люди, всё обсудили. Миша со мной согласен. К тому же уже больше полугода мы фактически не живём вместе. У меня своя личная жизнь, у Миши — своя. Я просто хочу быть счастливой.
«Быть счастливой», — повторила про себя Алёна Юрьевна.
Быть счастливой. А что это, собственно, такое?
Она вспомнила своего мужа — алкоголика, у которого из двенадцати месяцев трезвым оказывался один. И то — если сложить все короткие промежутки трезвости за год.
Вспомнила, как выходила замуж за перспективного, подающего надежды баскетболиста. Он играл за сборную родного края, и все прочили ему место в сборной страны. В него верили все — от матери до соседских бабушек, наблюдавших, как он рос, с детства гоняя мяч на спортивной площадке.
Но одна травма изменила всю его жизнь. И её жизнь тоже.
Тренер предлагал ему перейти в паралимпийскую команду, однако муж наотрез отказался. Сначала он просто сдался. Потом начал пить. Дом наполнился скандалами, тяжёлым запахом перегара и его постоянными упрёками:
— Шлюха! Ты всё ждёшь не дождёшься, когда я сдохну. С живым-то стыдно разводиться — все знают, каким я был раньше. Боишься, что начнут тыкать: как стал инвалидом, так ты его и за дверь? Все вы, шлюхи, одинаковые. Потом балахон чёрный надеваешь на себя и думаешь, что обнулилась, да?
Она вспомнила эти слова — и к горлу подступил комок обиды и отчаяния. Силуэты участников процесса перед глазами начали расплываться.
В этот момент ответчик обратился к судье:
— Ваша честь, вам плохо?
Его супруга закатила глаза, подумав: «Ну конечно. Как всегда, всех нужно спасти. Даже здесь, в зале суда, он не может успокоиться».
— Нет, спасибо. Всё хорошо. Продолжаем заседание, — сказала Алёна Юрьевна и сделала глоток воды.
Глава 3
— Михаил Анатольевич, расскажите, кем вы работаете?
— Ваша честь, я обычный врач. Сердечно-сосудистый хирург в областной клинической больнице.
Михаил Анатольевич запнулся.
«Обычный врач».
Он вспомнил, почему считал себя именно таким.
Вспомнил мать, отца, школьные годы — годы, за которые ему до сих пор было стыдно перед родителями. Вспомнил, как почти всё свободное время проводил со своей компанией, как в шестом классе начал курить — просто потому, что это казалось ему крутым.
Макс тогда говорил:
— Курить — круто. С родаками препираться — тоже круто. Они вечно пытаются нас учить, указывают, что делать. А мы пацаны, сами знаем, что и когда нам нужно. Пусть поймут: мы не их вещь.
Михаил верил каждому его слову.
Он едва перебирался с двойки на тройку и так дотянул до девятого класса. Учёба казалась ему занятием скучным, ненужным и, как говорили ребята из компании, «стрёмным для крутых пацанов».
Однажды мать снова попыталась поговорить с ним. Просила взяться за голову, подумать о будущем, выбрать профессию, начать готовиться к экзаменам. Михаил отмахнулся.
— Я буду врачом.
Мать посмотрела на него как на умалишённого.
— С такими оценками тебе только санитаром в больнице работать. Как ты людей лечить-то будешь? Доводить их до смерти?
Михаил был невозмутим.
— У всех есть право на ошибку! А если что-нибудь не получится, всегда можно сказать, что это врачебная ошибка.
Он тогда не придал значения тому, как мать замолчала. Как отвернулась и ушла в другую комнату, вытирая слёзы, которые текли по её лицу — тихо, беззвучно и, казалось, бесконечно.
Через две недели у отца случился приступ.
Михаил возвращался домой и увидел у подъезда машину скорой помощи. Он бросился к подъезду и сам не заметил, как, минуя лифт, взбежал на восьмой этаж за тридцать секунд.
Отец лежал на полу. Рядом врач-реаниматолог проводил необходимые манипуляции, пытаясь вернуть его к жизни.
Михаил застыл, вжавшись спиной в стену.
Он молился — своими словами, сбивчиво и отчаянно:
«Папка, живи. Пап, пожалуйста, живи».
Пятнадцать минут врач боролся за жизнь отца. Для Михаила эти пятнадцать минут растянулись на вечность. Перед глазами промелькнули последние пять лет — всё то время, за которое он успел отдалиться от родителей, от их надежд.
И впервые он по-настоящему возненавидел себя.
Отвращение к собственной беспомощности нарастало с такой силой, что ему становилось трудно дышать. Хотелось выть, скулить, упасть на колени и умолять кого угодно — Бога, судьбу, саму жизнь — не забирать отца.
Наконец врач поднялся, а отец снова задышал.
Его уложили на носилки и увезли в реанимационное отделение кардиологии. А Михаил ещё долго стоял у стены, не в силах сдвинуться с места.
Мать уехала вместе с отцом. Вернулась далеко за полночь. Глаза её были пустыми от слёз, словно за несколько часов провалились куда-то внутрь лица.
Она подошла к Михаилу и сказала:
— Если бы тот врач в своё время учился и вёл себя так же, как ты сейчас, сынок, то сегодня врачебной ошибкой стал бы твой отец. Просто помни об этом.
И он помнил. Эти слова Михаил помнит всю свою жизнь.
С того дня всё изменилось.
В школе учителя перестали узнавать в нём прежнего безразличного мальчишку. Дома его постепенно перестали узнавать сначала мать, а потом и отец, вернувшийся из больницы.
Программу с пятого по девятый класс Михаилу пришлось освоить за один год — в девятом. Раньше он никогда не думал об учёбе, но теперь занимался до ночи. О сигаретах и шпане во главе с Максом он больше не вспоминал. А если случайно встречал кого-нибудь из прежних приятелей, то прежнее отвращение к самому себе снова вспыхивало внутри — яркое, болезненное, противное.
Потом были десятый и одиннадцатый классы.
Золотая медаль. Отличные оценки на экзаменах, в том числе по биологии и химии.
Учителя говорили, что, оказывается, невозможное действительно возможно.
Вместе с исправленными оценками и поведением в его жизнь вернулось взаимопонимание — сначала с родителями, затем с учителями и со всеми, кто ещё недавно считал его безнадёжным.
Потом был медицинский университет.
Практика в одной из больниц. Первые операции. Сотни проведённых вмешательств на сердце. Параллельно — докторская диссертация, бессонные ночи, бесконечная учёба и ответственность, и ни одного права на ошибку. Никогда. Ни одного.
И теперь Михаил Анатольевич имел репутацию хирурга от Бога — не только в родном крае, но и далеко за его пределами.
Однако сам себя он по-прежнему называл обычным врачом.
Глава 4
— Михаил Анатольевич, вы согласны на развод с вашей супругой, Викторией Алексеевной? Или намерены возражать против её решения?
Судья не успела закончить вопрос, как ответчик уже начал отвечать:
— Согласен, Ваша честь. Мы с Викторией уже довольно давно живём раздельно. У неё появился мужчина, и я надеюсь, что он сделает её по-настоящему счастливой. Я рад за неё. Мы всё-таки не чужие друг другу люди.
Михаил на мгновение замолчал.
— Что касается моей привычки… Вернее, просьбы не включать дома свет, — Виктория знала о ней с самого начала. Просто, наверное, тогда она не понимала, что со временем это станет для неё проблемой.
— Михаил Анатольевич, простите, но как же вы живёте без света? Всегда держите в руках свечу? А как вы писали диссертацию? Тоже при свечах?
— Привык. Меня раздражает свет в доме. Он напоминает мне больницу, операционную — этот яркий, сверлящий свет, который проникает не только в ткани пациентов, но, кажется, проникает даже в стены. Когда дома включается свет, я чувствую себя на рабочем месте. Вот и всё.
«Да ни черта это не всё», — подумал Михаил.
Он посмотрел куда-то поверх стола секретаря судебного заседания.
Нет. Не всё.
Конечно, не всё.
Никому он не мог рассказать, что лампы его зовут. Что они разговаривают с ним голосами пациентов. Что он слышит их — только дома и только тогда, когда включается свет.
Впервые это произошло после первой проведённой им операции.
Он, как обычно, вернулся с работы, поставил портфель на пуфик возле обувной полки и включил свет. Затем закрыл глаза, пытаясь хоть ненадолго отгородиться от рабочего дня, от напряжения, которое ещё не отпустило после первой операции.
Так он просидел около трёх минут.
А потом услышал:
— Мишенька, спасибо.
Михаил открыл глаза. Голос показался ему знакомым, но он никак не мог понять, кому принадлежит.
— Я всё не решалась… Думала: сколько Господом отмерено, столько и проживу. А потом Глашка моя, принесла под дверь приплод, окаянная. Вот ведь какая — старая уже, а всё коты за ней ходят, как за сметаной.
Голос звучал совсем рядом. Так, словно кто-то сидел в комнате напротив.
— Принесла значит, две недели мамкой побыла — и хвост трубой. Митькой её звали… А котята маленькие, жалко их. Пропадут без меня. Четыре хвоста, только глазки начали открывать. Конечно, мне теперь жить надо. Кто ж их вырастит? Мать-то вертихвостка: чуть хвост обсох — и опять перед котами завиляла, тьфу зараза такая. Но зараза красивая она у меня, трёхцветная. Счастье вот, каждые полгода приносит. Я соседку попросила, Нинку. Она недельку с ними побудет. Одного она себе забрать обещала, Чернышом уже назвала.
После этих слов Михаил вспомнил пациентку, которую оперировал в тот день. Семидесятидвухлетнюю женщину, лежавшую сегодня под наркозом на операционном столе. Она несколько раз пробормотала:
— Черныш, хороший мой… Не отдам тебя Нинке. Скажу, что ты сдох…
Михаил испугался. Тогда ему впервые показалось, что он сошёл с ума.
Но стоило выключить свет — и голос исчез.
Позже он обнаружил закономерность: голоса приходили только в те дни, когда он проводил операции. Каждый раз, включив дома свет, Михаил слышал пациентов. Стоило погасить лампы — и наступала тишина.
С годами, вместе с опытом, операций становилось всё больше. Иногда по одной в день, иногда по две или три. В такие вечера Михаил особенно не хотел включать свет. Тогда лампы начинали говорить сразу несколькими голосами, и квартира наполнялась гулом — многоголосым, беспорядочным хором тех, чьи сердца он держал в руках сегодня на операционном столе.
Постепенно он научился с этим жить.
Викторию он предупредил ещё до свадьбы: если она согласна выйти за него замуж, то должна принять это условие. Она тогда соглашалась на всё.
— Я ради тебя хоть на необитаемый остров уеду, — говорила она.
Но то, что было в начале, со временем растворилось.
Поначалу Михаил даже собирался рассказать ей о голосах. О том, что слышит пациентов после операций. Хотел однажды признаться во всём.
Но Виктория всегда любила говорить сама, чем слушать других. Да и что бы она подумала? Скорее всего, решила бы, что он несёт бред.
Теперь Михаил понимал: он всё сделал правильно. Есть тайны, которые лучше не открывать. Есть скелеты, которым безопаснее оставаться в шкафу — даже если этот шкаф стоит посреди собственной квартиры.
К Виктории как к женщине он окончательно охладел после того, как узнал о её молодом человеке. Настолько молодом, что он вполне мог бы быть ровесником их ребёнка.
Ребёнка, от которого Виктория двадцать лет назад избавилась, даже не посоветовавшись с ним.
Она тогда сказала, что не готова подгузниками и пелёнками разрушать свою карьеру.
Михаил никогда не устраивал ей сцен. Не обвинял. Не требовал объяснений. Но очень часто представлял, каким был бы сейчас их ребёнок.
Михаил поднял глаза на судью.
Алёна Юрьевна смотрела на него внимательно, словно разглядела за спокойным лицом что-то ещё.
Затем она объявила перерыв в судебном заседании на тридцать минут.
Глава 5
В совещательной комнате Алёна Юрьевна села за стол, обхватила голову руками — и впервые за всю свою судебную практику позволила эмоциям взять верх.
Слёзы стекали по щекам, падали на чёрную мантию и впитывались в плотную ткань.
В голове билась одна-единственная мысль:
Что им не хватает? Что они вообще знают о несчастной жизни? Если несчастье для таких, как Виктория Алексеевна, — это свечи и лепестки пионов, то как тогда назвать её собственную жизнь?
Жизнь, в которой каждый день начинается с одного и того же вопроса: трезв он сегодня или уже не держится на ногах.
Жизнь, в которой раз в полгода, в один из редких трезвых дней мужа, приходится лежать под его тяжёлым, потным, насквозь пропитанным перегаром телом, и изображать получение оргазма, которого она на самом деле не испытывала уже лет десять. А потом ещё полгода пытаться отмыть с себя эти три отвратительные минуты позора.
Теперь она почти забыла о том, что она женщина. Забыла, что имеет право хотеть, чувствовать, смеяться. Забыла, потому что превратилась в человека, который день за днём может только терпеть.
Алёна Юрьевна почувствовала, как ей снова становится плохо. Стены совещательной комнаты поплыли перед глазами, сознание начало затуманиваться. Она закрыла глаза, медленно сделала глубокий вдох.
Через тридцать минут она вернулась в зал судебного заседания.
— Ваша честь, вам плохо?
В голосе Михаила прозвучала тревога. Он и сам не понимал, почему ему вдруг так захотелось ей помочь. Наверное, впервые после измены Виктории с молодым любовником и окончательного разрыва с ней он посмотрел на кого-то не как на пациентку, а как на женщину.
На привлекательную женщину.
«О чём ты думаешь, Миша? Тоже мне нашёл место, соберись,» — сказал он себе и опустил взгляд.
— Спасибо. Всё хорошо, — спокойно ответила Алёна Юрьевна.
Тем же ровным голосом она огласила резолютивную часть решения и объявила заседание закрытым.
Участники процесса покинули зал.
Виктория была довольна собой. Она улыбалась своей обычной лёгкой улыбкой — словно это была не развязка её личной жизни, а очередная рабочая встреча с иностранными гражданами.
Михаил решил, что сегодня обязательно пойдёт домой пешком. День и правда казался ему замечательным. Впервые за долгое время он поймал себя на том, что улыбается.
Не пациенту. Не коллеге. Не кому-то ещё.
Просто себе.
Просто потому, что жизнь продолжается.
Алёна Юрьевна, добравшись до дома, вставила ключ в замок квартиры. Повернув его, она впервые в жизни всерьёз задумалась о собственном разводе.
О том, как её жизнь день за днём растворяется в тяжёлом перегарном воздухе этой квартиры.
Она пообещала себе дать месяц на размышление — словно сама была себе и ответчиком, и судьёй.
Переступив порог, она увидела мужа, спавшего за кухонным столом. Перед ним стояли две пустые бутылки водки. Рядом — две рюмки; одна, как всегда, служила пепельницей и была доверху набита вонючими окурками.
Женщина молча прошла в гостиную, собрала пакет с документами и сразу вышла из квартиры.
Уже закрывая за собой дверь, она сказала себе:
— Мой месяц на размышление закончился ещё десять лет назад.
1
Из окна старой электрички, давно уставшей от долгих лет службы, открывался бесконечный сосновый бор. Могучие деревья, прожившие не один век, тянули к небу верхушки — колючие, растрёпанные, похожие на зелёные шевелюры, — словно и сами пытались отыскать своё место под солнцем. Между стволами сверкали озёра, разбавляя строгий сосновый пейзаж своей прозрачной, почти первозданной чистотой.
В такие минуты она забывала обо всём: о ежедневной суете, о домашних разговорах, которые приходилось вести осторожно, почти дипломатично. Старшему сыну нужно было деликатно объяснить, что девушки бывают разными и не каждая обязана соответствовать его представлениям о прекрасном. Младшему — разложить по полочкам элементарные вещи: любить животных хорошо, а менять еду в Васькиной миске на манную кашу — всё-таки плохо. Маме — снова и снова напомнить, что она лучшая на свете бабушка, но причитать при виде внучки: «Булочка моя, давай зашью дырки на штанишках, раз мать не может», — совсем не обязательно. Это мода, а не доказательство того, что руки у внучкиной мамы выросли не из того места.
Электричка тем временем напоминала вздувшуюся консервную банку: пассажиров в ней было столько, что тесноте, казалось, оставалось лишь немного потерпеть — и неминуемо взорваться. Вагон гудел, покачивался, стонал на поворотах и требовал одного: скорее остановиться. Но пассажирка не обращала внимания ни на скрип колёс, ни на духоту, ни на тесноту. За окном был лес, а значит, всё остальное становилось несущественным.
Она любила путешествовать. Любила открывать для себя новые места своей необъятной, всепрощающей родины. Любила дышать лесным воздухом — прохладным, совсем не похожим на обжигающий воздух её родного степного края.
Путешествовать ей удавалось дважды в год. Этому способствовало дробление ежегодного отпуска на две равные половины. Каждые полгода она садилась за карту и начинала представлять, куда отправится в этот раз. Пока знакомые и родственники советовали вложить деньги «в дело», обновить ремонт или купить что-нибудь полезное для дома, она уже слышала в воображении мерный стук колёс и невольно улыбалась.
На этот раз путь лежал из провинциальной глубинки в мегаполис, а затем — из мегаполиса в подтаёжный край, где сосны подступали к самой дороге, а воздух казался настолько чистым, будто его только что вымыли дождём.
Глядя в окно электрички, мать троих детей мысленно спросила себя:
А не подумать ли о переезде?
А почему бы и нет?
Здесь, наверное, не жизнь, а малина. Воздух свежий — раз. За малиной, если захочется, можно просто отправиться в лес — два. А грибы? Даже страшно представить, сколько их здесь растёт. Минимум расходов, максимум пользы.
Эти мысли навещали её в каждом отпуске, где бы она ни оказалась. И каждый раз место было новым. И каждый раз оно казалось ей лучшим для переезда — настолько лучшим, что прежний вариант отступал куда-то далеко, за дальний горизонт, проигрывая новой мечте.
2
Электричка вдруг начала раскачиваться из стороны в сторону с такой силой, что с багажных полок посыпалось всё, что ещё несколько часов назад пассажиры с трудом втискивали туда.
Две девушки вошли в вагон всего за пять минут до того, как начали происходить необъяснимые события. Их походные рюкзаки, туго набитые вещами, едва не лопались по швам. Девушки кое-как погрузили их на полку.
Но стоило электричке снова попасть в эту странную, похожую на воздушную турбулентность качку, как рюкзаки сорвались вниз. Они обрушились на пассажиров с такой силой, что крепления полки не выдержали. Металл жалобно хрустнул, и вся конструкция — от начала вагона до самого конца — рухнула, увлекая за собой сумки, чемоданы и всё, что находилось поблизости.
По вагону прокатился крик.
Кто-то заплакал, кто-то заметался, как загнанная птица в клетке. Люди пытались пробиться к выходу, но в тесноте только мешали друг другу. Паника мгновенно заполнила вагон.
Олеся не сразу поняла, что произошло. Она по-прежнему смотрела в окно, пока очередной вопль не заставил её повернуть голову. В противоположном конце вагона лежала женщина. Она не двигалась, и по её неподвижности Олеся сразу поняла: та была без сознания или уже мертва.
Только теперь до Олеси стало доходить, что случилось нечто из ряда вон выходящее.
Она огляделась, помогла подняться нескольким пассажирам, оттащила в сторону упавшую сумку и вдруг с неожиданной ясностью подумала о детях. Слава Богу, в эту поездку она решилась отправиться одна. Дети остались дома — под присмотром внуколюбивых бабушек и дедушек.
Олеся пробралась к автоматической двери, ведущей в тамбур. И в этот момент услышала треск.
За ним последовал глухой стук.
Сначала он был отчётливым — тяжёлым, металлическим. Потом начал удаляться, постепенно затихая:
Стук… стук… тук… тук… тук…
Вагон отцепился от головного состава.
Но почему-то не остановился.
Он продолжал мчаться вперёд с невероятной скоростью, раскачиваясь всё сильнее. Олесе стало трудно дышать. Она вцепилась в поручень и услышала, как окна разбиваются одно за другим. Не одновременно — поочерёдно, с короткими промежутками.
Гулкий и обреченный звук разбивающихся окон приближался, подбирался к ней.
То, что происходило дальше, напоминало фильм ужасов. Олеся никогда не любила такие фильмы и всегда переключала канал, если на экране появлялись кровь, насилие, убийства или стихийные бедствия, сметающие человеческие жизни одним безжалостным ударом.
Но теперь она оказалась внутри такого фильма.
В разбитые окна полезли корни.
Сначала тонкие, извивающиеся, похожие на слепых змей. Затем — толстые, узловатые, покрытые влажной корой. Они проникали в вагон, цеплялись за сиденья, поручни и багажные полки, заполняли пространство множеством боковых отростков. Казалось, лес снаружи протягивал внутрь свои жилы и медленно, настойчиво втягивал вагон в себя.
Пассажиры кричали и пытались спастись. Кто-то отбивался от корней руками, кто-то пытался рвать их, кто-то стремился пролезть к дверям. Всё было тщетно.
Острые, прочные отростки вонзались в людей, находя сердце так точно, будто обладали зрением. Они пробивали грудь и впивались в главную кровеносную магистраль. Несколько секунд корни вздрагивали, насыщаясь человеческой кровью, а затем темнели и приобретали багровый оттенок.
После этого они вытягивались наружу и исчезали среди деревьев.
Но на место каждого насытившегося корня тут же пробивались десятки новых. Они плелись по вагону в поисках живых — тех, чьи сердца пока продолжали биться.
Олеся закрыла глаза.
Она всё ещё стояла в тамбуре, прижавшись спиной к стене, и понимала: её ждёт та же участь.
В дверь кто-то начал отчаянно стучать.
Громко. Выбиваясь из последних сил.
Олеся открыла глаза и увидела за стеклом женщину лет семидесяти, которая крепко держала перед собой маленькую девочку, словно пыталась закрыть её собственным телом. Губы женщины беззвучно шевелились.
Олеся прочитала по ним только одно слово:
— Спаси.
Она открыла дверь и успела выхватить ребёнка из рук женщины — в тот самый миг, когда голодный корень, просвистев в воздухе, пронзил женщине сердце, не оставляя ей шанса на жизнь.
Теперь в тамбуре их было двое.
Олеся и девочка стояли молча, крепко прижавшись друг к другу, будто были знакомы тысячу лет до этой встречи и ещё тысячу должны были провести вместе после неё.
Через несколько минут шум в вагоне стих.
Прекратились крики, плач и просьбы о пощаде.
Наступила мёртвая тишина — в самом прямом смысле этого слова.
3
Через несколько секунд вагон остановился, и дверь, которую Олеся не могла открыть ни собственными силами, ни даже после рывка стоп-крана, вдруг сама собой распахнулась.
Навстречу им подплыло дерево.
Да-да, именно подплыло.
Зрелище было настолько невероятным, что Олеся на мгновение забыла о страхе. Земля под вагоном стала прозрачной, словно стекло. В её глубине проступали корни деревьев, спутанные корневища кустарников и крошечные ростки будущих растений — тех, что ещё не пробились к свету. И всё же почва оставалась твёрдой, надёжной, только теперь сквозь неё можно было видеть подземный мир.
Сосна остановилась у вагона. Её корни медленно раздвигали прозрачную землю, и дерево двигалось вперёд, словно плыло по невидимой воде.
— Олеся, Айвика, спускайтесь на землю. Вас ждут, — проскрежетала она.
Олеся не сразу осознала услышанное.
«Откуда это дерево знает, как нас зовут? Почему оно вообще разговаривает? И кто именно нас ждёт?»
— Ты Айвика? — тихо спросила она у девочки.
— Да.
Между ними снова повисла тишина.
Они спустились по ступенькам вагона на землю, если после увиденного это можно называть землёй, и поспешили следом за сосной-проводницей. Под ногами мерцала глубина: корни извивались, переплетались и уходили куда-то вниз, в таинственное подземелье. Олеся старалась не смотреть слишком долго, боясь, что земля вдруг окажется не твёрдой и провалится под ними.
— Нас ведут к Бористо, — первой нарушила молчание Айвика.
— Бариста? — удивилась Олеся. — Не думаю, что всё это устроили ради чашечки кофе в окружении хвойных убийц.
— Не смешно, — с сожалением ответила девочка. — Сразу видно, что ты новичок и ничего не знаешь.
Она помолчала, а затем добавила:
— Бористо — старейшина этого бора. Мы стараемся его не расстраивать. Иначе случается то, что произошло там.
Айвика кивнула назад, в сторону электрички.
Олеся оглянулась на вагон. Тёмные окна казались пустыми, но ей казалось, будто за ними всё ещё кто-то наблюдает.
— Кто его так расстроил? — спросила она. — Из-за чего погибли ни в чём не повинные люди?
Ответа не последовало, и Олеся продолжила, скорее убеждая себя, чем девочку:
— Ничто не сравнится с человеческой жизнью. Нет ничего дороже неё, понимаешь, Айвика? Всегда нужно пытаться договориться, искать компромисс. Если разговаривать, можно найти выход почти из любой ситуации. Главное — оставаться человеком, даже если ты…
Она запнулась и посмотрела на плывущую впереди сосну.
— Даже если ты дерево.
— Тсс… — Айвика резко остановилась. — Он уже здесь.
— Кто?
Девочка подняла голову вверх.
— Чувствуешь этот запах?
Олеся тоже вдохнула.
В воздухе появился тяжёлый, терпкий аромат — смесь смолы, влажной земли и чего-то ещё, неуловимого, от чего пробежал холод по всему телу.
Только теперь Олеся поняла, что боится не за себя.
Она боялась за Айвику — худенькую девочку, которой, скорее всего, не исполнилось и десяти лет. Длинные русые волосы спадали ей на плечи, а огромные глаза смотрели удивительно спокойно. Айвика держалась стойко и уверенно, словно уже не раз оказывалась в подобных местах и видела вещи куда страшнее оживших деревьев.
Если бы кто-нибудь взглянул на них со стороны, то наверняка решил бы, что именно Олеся здесь была ребёнком, а Айвика — проводником.
Единственное, что радовало Олесю сейчас, — ей удалось спасти девочку.
Пока удалось спасти.
Какую участь приготовил им лес, не знал никто.
4
Они шли вперёд, пока не вышли к озеру.
Сосны и прочие деревья, скользившие по прозрачной земле, остановились у самой воды. Их вездесущие корни не касались озера — словно невидимая граница не позволяла им приблизиться. Деревья покорно склонили кроны и замерли. Лес затих, всё живое и неживое вокруг затаило дыхание.
В центре озера вода вдруг закрутилась, образуя воронку не меньше трёх метров в радиусе. Из её тёмной глубины начали подниматься мощные древесные корни. Они взвились над поверхностью, хлестнули по воде, а затем, распустив многочисленные ответвления, рванулись к Олесе.
Девушка закричала, но было уже поздно.
Корни обвили её тело, словно живые вьюны, и потянули к середине озера. Они сжимались всё крепче, не позволяя пошевелить ни рукой, ни ногой. Олеся оказалась заключена в плотный кокон из корней — дремучих, влажных, пахнущих сырой землёй и смертью.
Через мгновение она уже стояла по пояс в воде, опутанная со всех сторон.
К счастью, Айвику корни не тронули. Девочка осталась на берегу и кричала Олесе, чтобы та не боялась.
Но как не бояться, когда ребёнок оказывается сильнее и мужественнее взрослого? Айвика держалась с поразительным достоинством, словно заранее знала, чем всё закончится, и всё же не собиралась сдаваться.
Олеся опустила взгляд в воду — и замерла.
Под прозрачной гладью озера виднелась гигантская сосна. Из-за невероятной чистоты воды казалось, что её размеры невозможно измерить: не меньше пятидесяти метров, а может, и больше. Только теперь Олеся поняла, что перед ней не обычное дерево.
Оно росло вверх корнями.
Ствол и конусовидная крона находились под водой, а корни тянулись к поверхности, удерживая девушку в своей ловушке.
— За что ты убила их? — раздался голос из глубины озера.
Он был скрипучим, сухим, как звук старой половицы. Казалось, его хозяин не произносил ни слова последние двести лет.
— Я никого не убивала! — с ужасом выкрикнула Олеся.
— Это Бористо! — крикнула с берега Айвика. — Не спорь с ним! Соглашайся, иначе мы отсюда живыми не выберемся!
Олеся стараясь не смотреть на корни, сдавленно произнесла:
— Здравствуйте, Бористо.
— Ты убила их, разбудила меня своими просьбами, — проскрипело дерево. — И после этого утверждаешь, что не виновата?
— Я ехала в электричке. Потом лес напал на людей… Я осталась жива, мне удалось спастись…
Олеся замолчала.
Почему именно ей удалось выжить? Почему никто больше не спасся — кроме неё и Айвики? Эти вопросы мучили её с того самого момента, как поезд остановился.
— Удалось спастись? — прошипел Бористо. — Тебя никто и не собирался трогать. Людей убила ты. Лес лишь пришёл на твой зов и исполнил просьбу.
— Какую просьбу? — растерянно спросила Олеся.
В ответ вода вокруг неё едва заметно дрогнула.
— Айвика, плыви сюда, дитя моё.
Девочка послушно шагнула в озеро.
Стоило воде коснуться её ног, как кожа начала менять цвет, приобретая глубокий малахитовый оттенок. Это было одновременно страшно и завораживающе. Олеся никогда прежде не видела ничего подобного.
Айвика продолжала идти, и её тело постепенно преображалось. Кожа покрывалась тонкими прожилками, пальцы становились длиннее, а волосы словно впитывали зелёный свет, струившийся из воды. Вскоре перед Олесей стояла уже не просто девочка, а странное существо — наполовину дерево, наполовину русалка, наполовину человек.
Лишь огромные глаза цвета майского мёда остались прежними.
Олеся смотрела на неё, не в силах понять, кто же на самом деле эта девочка. И почему Бористо решил, будто она просила лес убивать людей.
— Айвика, пожалуйста, помоги мне! — крикнула Олеся. — Почему хозяин леса считает, что я причастна к их гибели? Ты была там, рядом со мной. Ты всё видела своими глазами!
5
— Девушка, выходить будете или так и останетесь здесь ночевать?
Олеся вздрогнула и огляделась, не сразу понимая, где находится. Электричка прибыла на конечную станцию. Пассажиры покидали вагон, доставали с полок сумки и рюкзаки; девушки просили мужчин о помощи, а те, снисходительно улыбаясь, снимали багаж.
Олеся направилась к выходу, постепенно осознавая, что всё произошедшее было лишь сном. Но на перроне она вдруг увидела Айвику — рядом с той самой женщиной.
Девушка замерла, а затем бросилась к ним.
— Айвика, скажи, у нас получилось? Бористо дал нам шанс? — растерянно спросила она, подбежав к девочке.
Девочка испуганно посмотрела на Олесю и попятилась. Женщина тут же заслонила её собой.
— Иришка, пойдём в парк, — сказала она, не сводя с Олеси настороженного взгляда. — Там папа с мамой уже заждались, соскучились по тебе за каникулы.
— Но Айвика…
— Иди отсюда, наркоманка проклятая! — резко перебила женщина. — А то я полицию вызову. Совсем уже стыд потеряли — среди белого дня к детям пристают!
Она схватила девочку за руку и поспешила прочь.
Олеся стояла посреди перрона и провожала взглядом силуэты бабушки и внучки, убегавших от неё, словно от огня. Айвика несколько раз оглянулась, но ничего не сказала.
Олеся не стала разбирать багаж и сразу отправилась осматривать городок. Ей хотелось поскорее развеять воспоминания о сне, который казался слишком настоящим.
Городок был небольшим и утопал в зелени. Деревья росли повсюду — вдоль улиц, возле домов, у самой дороги. Но в этот раз Олеся думала о родных степях, где, слава богу, не было ни одной сосны и ни одного озера. Зато там были лавандовые, тюльпанные поля, и с ними не могла сравниться никакая, даже самая величественная, сосна.
Ей хватило всего одного вечера, чтобы понять, как сильно она хочет домой — к своим почемучкам, немогучкам, нехочучкам и лентяю Ваське. Поэтому Олеся решила уже на следующий день купить билет. На этот раз она решила взять билет на самолёт.
Вечером она присела на лавочку и погладила Йошкиного кота.
Олеся наклонилась к нему и уже хотела прошептать на ухо:
До встречи…
Но вдруг замолчала.
Ей показалось, что дерево напротив за ней наблюдает.
Олеся подняла взгляд. Ветки едва заметно шевелились, хотя ветра не было. Девушка почувствовала, как по спине пробежал снова холодок, резко встала и поспешно покинула лавочку.
А дерево ещё долго смотрело ей вслед.
6
— Нюта, вставай! Пенсионеры до обеда не спят!
Она открыла глаза и первым делом посмотрела на свои руки. Кожа покрылась глубокими морщинами, пальцы стали тонкими и хрупкими. Нюта медленно поднялась с кровати и огляделась.
Тихо. Уютно. По-домашнему.
Она была дома.
Возле подушки лежала любимая книга — «Мир рун» Аделины Мирт. Нюта перечитывала её уже в третий раз, но каждый раз находила в знакомых строках что-то новое.
— Опять свои сказки до первых петухов читала? — продолжал ворчать муж. — Соседи вместе с петухами уже просыпаются, а ты носишься со своими книгами.
Они прожили бок о бок пятьдесят лет — рука об руку, день за днём, сквозь радости, болезни, ссоры и примирения. И за столько лет Нюта научилась различать в его ворчании не раздражение, а привычную заботу.
— Читала и буду читать, пока глаза видят, — ответила она, улыбнувшись. — Пока рядом со мной такие книги, стареть мне точно некогда.
Она хотела добавить что-то ещё, но вдруг замолчала.
Перед глазами неожиданно вспыхнули прозрачная земля, тёмное озеро и огромная сосна, растущая корнями вверх.
— Ты даже не представляешь, что мне сегодня приснилось… — начала Нюта, но осеклась.
Через минуту она загадочно улыбнулась и продолжила:
— А скоро выйдет новая книга Аделины. А ты всё про пенсионеров да про сон.
Она посмотрела на своего единственного — и всё ещё любимого — спутника жизни.
— Вот увидишь, мне будет чем заняться. Стареть я пока не собираюсь.

На мушке

30.11.2025
Они бежали за нами
кричали от радости, то ли от зависти
то ли тесто, то ли тили-
тили
то ли невеста
голова раскалывалась, сжималась в тисках, ей в тисках тесно.
Для чего третьи/всякие лишние чужие кости обгладывают
мусолят, перемалывают, высасывая из пальца новый скелет
в котором от нас самих не было ни одного элемента и нет?
 
Давай от них убежим?
 
Только чур, ты — вада.
 
Закрывай спиной/стеной, я буду слабой
перекрашусь в светлый, пусть зовут ведомой
подкрадусь к тебе на цыпочках/носочках.
Уведи от радеющих с префиксом «псевдо»
счастье любит покой без выступлений
показательных, демонстративных
давай обойдёмся без салютов
белых птичек и
фотокриков.
Чтобы наше никто не сглазил, чтобы наше не стало зыбким.
 
Удержи меня рядом, чтобы «мы» не скатилось в ошибку
прикоснись мимолётно, как бы между каким-то прочим
я в пути нас прикрою сзади, зачищая следы, заметая
разнотравьем от якобы добреньких: зверобоем, полынью, мятой
что в попутье спрошу у Лешего/Шурале (зависит от местности).
Давай будем всегда настоящими, в горе, в радости — в одном направлении
обходя никчемушное, едкое
научи меня заново верить.
Уводи крепко за руку/под руку
чтобы «мы» оставалось не тронутым.
До последней капельки воздуха
быть до старости твоим воздухом
быть до старости жизненно нужной
лишь прошу: не держи мою душу
на
мушке…
Глава 1
Он бежал куда глаза глядят. Сам себе твердил: «Не оборачивайся. Не смотри назад», — но всё равно оглядывался, сбивался с шага и спотыкался на ровном месте. И снова пускался вперёд — бежал, не в силах удержаться от нового взгляда через плечо.
 
Страх на время заглушил нечеловеческий голод, терзавший его изнутри и словно управлявший каждым движением. Если бы не этот голод, он никогда бы не решился на подобное.
 
В памяти всплыл отец. Когда-то он учил его не брать чужого — ничего из того, что не принадлежит тебе по праву.
 
«Будь честным, сынок. Даже с самим собой. Тогда тебе не будет противно смотреть на своё отражение и оно никогда не станет отворачиваться от тебя. Скотины на белом свете и без того хватает. И маму с Нютой береги».
 
Это были последние слова отца перед тем, как его увезли в госпиталь. На третий день он умер от болезни лёгких. Тогда ещё не знали, что это за недуг, и в документах так и записали: «Болезнь лёгких».
 
— Да что же ты от меня бежишь? Остановись! А то сейчас нас увидят — и начнут догонять уже другие. Не бойся меня.
 
После этих слов мальчишка рухнул на землю и потерял сознание. Но пальцы левой руки по-прежнему судорожно сжимали пирожок, украденный на площади. Казалось, даже в бессознательном состоянии его подсознание не желало расставаться с едой — с этим куском поджаренного теста с начинкой, от которого тянуло запахом мяса.
 
— Кто это? — спросила женщина, распахивая калитку во двор.
 
— Не знаю. Крутился между рядами, смотрел на еду. От голода и слабости потерял сознание, когда попытался от меня убежать.
 
— Так зачем же вы за ним гнались, батюшка? Таких воришек с липкими руками по городу полным-полно — за всеми не набегаешься, — покачала головой служительница храма.
 
— Этот не такой. Не вор он! Он просто хотел есть. Если бы собирался воровать, прихватил бы не только пирожок, но и бусы с соседней лавки. А этот полчаса смотрел на еду так, что я и сам почувствовал голод.
Глава 2
— Вы кто? Отпустите меня, пожалуйста! Я больше никогда так не буду, честное слово! Только маме и дяде Вите не говорите, прошу вас.
 
Мальчик открыл глаза и, узнав мужчину, который преследовал его от самого центрального рынка, не сдержал слёз. Они хлынули сами собой, обжигая щёки.
 
— Не бойся. Есть хочешь? — мягко спросил батюшка. Он подошёл к деревянной скамье, куда уложил ребёнка после того, как принёс его сюда без сознания.
 
— Нет, — прошептал мальчик.
 
Но тут же его живот громко и жалобно заурчал, опровергнув ответ.
 
— Ходить можешь? Тогда пойдём. Как тебя зовут?
 
— Иван, — уверенно ответил мальчик и даже попытался бодро подняться со скамьи. — А вас? Вы поп?
 
— Это отец Климентий, священник нашего храма. Можешь называть его батюшкой — как тебе будет удобнее, — вступила в разговор служительница. Она взяла Ивана за руку и они вышли из храма, обогнули здание и пересекли полукруглый двор. С другой стороны к храму примыкала небольшая пристройка. Внутри было всего две комнаты: кухня и просторная зала с длинным деревянным столом.
 
— Садись, Иван. Сейчас накормим тебя. Время трапезы как раз подошло, а я за тобой так набегался, что самому не мешало бы поесть, — сказал батюшка.
 
Он помог служительнице расставить на столе блюда.
 
— Это Софья, моя помощница, — объяснил отец Климентий, кивнув в сторону женщины. — Она поёт в церковном хоре и помогает прихожанам, особенно тем, кто впервые приходит в храм и не знает, как здесь себя вести и к кому обратиться. А в трапезной занимается кухней.
 
Иван чувствовал себя неловко. Он не знал, как себя правильно вести и о чём говорить со священником. Вспомнив, как учила мать, он просто пожелал всем приятного аппетита и принялся жадно есть.
 
С каждой минутой по телу разливалось приятное тепло, а веки становились всё тяжелее. Сон подступал незаметно, но Иван изо всех сил старался не поддаваться ему.
Глава 3
— Отец Климентий, а зачем вы за мной побежали? Я решил, что вы хотите меня высечь — как дядя Витя три дня назад.
 
Иван взглянул на батюшку и тут же покраснел. Стыд, никак не хотел отступать.
 
— Я давно за тобой наблюдал, — с улыбкой ответил отец Климентий. — На вора ты не похож. Воры обычно поглядывают на лавки с дорогими вещами, на товары куда ценнее мясного пирожка. А ты смотрел только на еду. Вот я и хотел окликнуть тебя, пригласить к нам пообедать. Но ты вдруг бросился бежать, будто я какое-то чудовище. Как же ты оказался на рынке? Что заставило тебя так поступить?
 
Иван опустил голову и тяжело засопел.
 
— Есть очень хотелось. Дядя Витя — это мой отчим. Сам он говорит, что теперь он мой новый папка. Три дня назад он наказал меня за одну провинность и запер в сарае. Оставил только ведро воды. А сегодня утром, когда мама открыла дверь, я сразу выскочил со двора и бросился бежать.
 
— И что же ты натворил? — осторожно спросил батюшка.
 
— Котлету съел. Мама сказала, что на обед будет суп с клёцками, а дяде Вите пожарила четыре котлеты. Она его боится. Он всё время твердит, что мы сидим у него на шее. Говорит: раз он один в семье зарабатывает, значит, мясо полагается только ему. А кто его просил сажать нас себе на шею? Я точно не просил!
 
Иван немного помолчал, а потом заговорил тише:
 
— Папка нам с Нютой всегда оставлял что-нибудь вкусное. Когда они рубили курицу, нам с сестрой доставалось по крылышку. А они с папкой снимали с курицы шкурку, обжаривали её с цибулькой и намазывали на горячий хлеб. Мы с Нютой тоже любили такую зажарку, поэтому иногда отдавали родителям свои крылышки, а они клали нам на горбушки хлеба горячую зажарку прямо со сковороды. Остальное мясо мама перекручивала на фарш и делила его на несколько частей. Знаете почему? Потому что фарша тогда хватало надолго: можно было добавить хлеба, картошки, пару цибулек — и нажарить целую гору котлет. Из одной курицы их выходило столько, будто перед тобой сразу три курицы!
 
Иван широко развёл руками, показывая высоту и размеры воображаемой горы котлет.
 
— Мы дружно жили. А потом папка заболел и не оправился. Уже два года его нет.
 
Мальчик ненадолго замолчал, глядя куда-то мимо батюшки.
 
— Вот бы скорее придумали лекарства от всех болезней… Одну такую микстуру, чтобы лечила всех-всех на свете и чтобы больше никто никогда не умирал.
 
Он шмыгнул носом и продолжил:
 
— Через год после папкиной смерти за мамой начал ухаживать один человек — дядя Витя. Работает на шариковом заводе, вроде кем-то из маленьких начальников. Сначала мама не хотела с ним разговаривать. Даже милицией грозилась, если он не перестанет за ней ходить. Но он оказался упрямым. Он говорил, что одна она нас с Нютой не прокормит: мол, о себе не думаешь — хоть о детях подумай. И она сдалась. Почти год он живёт с нами.
 
Иван сжал кулаки.
 
— Я его ненавижу. Маму он не любит. Первые полгода только притворялся хорошим, а потом показал, какой он на самом деле. К подзатыльникам я привык — я мужик. А вот маму он часто бьёт. Она плачет, но молчит. Никому ничего не рассказывает — боится его. Я просил её уехать в другой город, но она не хочет. Говорит, что дядя Витя и там нас найдёт. Он ей сам так и говорит: «Только попробуй сбежать — и тебя, и ублюдка твоего живыми закопаю. Будете землю есть, а помочь вам никто не сможет».
 
Батюшка обнял Ивана за плечи и тихо спросил:
 
— А где сейчас твоя сестра?
 
У мальчика задрожали руки. Он снова заплакал — горько, безудержно, как загнанный зверёк, которому больше некуда бежать.
 
— Нюта умерла восемь месяцев назад. Ей было пять, а я старше на три года. У неё жар сильный был. Мама и дядь Витя отвезли её в больницу, а вернулись они уже только вдвоём. Нюту не спасли.
 
Отец Климентий крепче прижал мальчика к себе.
 
— Отец Климентий, а Нюта теперь там, с папкой?
 
Иван поднял заплаканное лицо и посмотрел куда-то вверх.
 
— Да, Ванюш, конечно, вместе, — ответил тот. — Теперь они у ангелов под крылом и присматривают за тобой. Я помолюсь за них и за тебя тоже. Господь всё видит и всегда идёт рядом с нами одной дорогой. Просто мы не всегда это замечаем.
 
Священник немного помолчал, а затем улыбнулся:
 
— Знаешь что? Приходи в храм, когда захочешь. Нам обещают снова открыть при церкви воскресную школу. Тогда здесь опять будет много ребятишек. А пока можешь приходить в любое время. Почувствуешь, что Господь ведёт тебя сюда, — не сомневайся, приходи.
 
— Спасибо, батюшка.
 
Иван поблагодарил Софью и отца Климентия, а потом выбежал со двора и направился домой.
 
Батюшка ещё долго смотрел ему вслед. Над удаляющимся силуэтом он медленно осенял мальчика крестным знамением, пока тот не скрылся за поворотом.
Глава 4
Иван достал из кармана серёжку, найденную за Нютиной кроватью в тот день, когда сестру увезли в больницу. Несколько раз повертел её между пальцев и снова спрятал.
 
Это была последняя вещь, оставшаяся от Нюты, если не считать воспоминаний. Через сорок дней после её смерти отчим вывез из дома все сестрины вещи и игрушки.
 
— Так быстрее забудется, — сказал он тогда.
 
Но Иван не понимал, как можно забыть родного человека, просто выбросив его вещи. Разве можно забыть того, кто живёт в твоём сердце — ежедневно и еженощно, всегда?
 
Нюта была творческой девочкой. Очень любила рисовать. Иногда она принималась разукрашивать стены, пока родителей не было дома, а потом сама оттирала свои художества с помощью тряпки и хозяйственного мыла под чутким руководством матери.
 
Вернувшись домой, Иван подошёл к матери.
 
— Мам, прости, что утром сбежал. Я больше так не буду. Мне нужно тебе кое-что рассказать. Сегодня я познакомился с отцом Климентием — он священник в нашем храме. Можно я буду к нему ходить?
 
Мать обняла сына и прижала к себе так крепко, словно боялась, что кто-нибудь и его попытается отнять. Слёзы закапали на его густые, вьющиеся и непослушные волосы.
 
— Ванечка, конечно, можно. Только ты ведь у меня некрещёный. Мы с папой не успели тебя покрестить. Спроси у батюшки, когда это можно сделать.
 
Впервые за долгие месяцы Иван улыбнулся.
 
Вечером он отправился к заброшенному двухэтажному дому на соседней улице. Там они обычно встречались с одноклассником Пашкой Кучерявым. Их крепкая мужская дружба зародилась ещё в ясельной группе детского сада.
 
— Пашок, пойдёшь со мной в воскресенье в храм, к отцу Климентию? Там тихо, красиво и кормят вкусно. Отец Климентий очень добрый. Я раньше думал, что все батюшки строгие, а он меня спас.
 
Иван принялся рассказывать о своей встрече со священником, стараясь не упустить ни одной подробности, ни одного слова и взгляда.
 
— Да ты чего, Ванёк? Где храм — и где такие, как мы?
 
— Какие такие? — не понял Иван.
 
— Беспризорники. Мы с тобой в этой заброшке выросли. Ты, конечно, у нас правильный. Хотя пирожок стырил — значит, тоже уже того, считай одной ногой в черноту шагнул, — усмехнулся Пашка. — А я вот с первого класса у бати «Приму» потихоньку таскаю.
 
Слово «Прима» он произнёс с особой гордостью, будто хвастался важным достижением.
 
— Пашок, да не собирался я воровать. Просто есть хотелось, сил не было. Мать опять этому уроду мяса нажарила, а нам с ней — суп на воде. Надоело! Батюшка сказал, что воровство — грех. Но если признаешь свою вину, раскаешься и пообещаешь больше так не делать, Господь может простить. Я теперь каждую неделю буду в храм ходить.
 
— Ванёк, ты видел, какой у него крест? Тебе дома есть нечего, а у него на пузе такая махина болтается. И ты ещё будешь просить прощения у того, кого они сами придумали, чтобы таких как мы за нос водить? Не-е, брат, так не пойдёт. Я в Бога не верю. Нет его. Сам посуди: если бы он был, разве забрал бы дядю Женю и Нютку?
 
Иван пожал плечами. Перед глазами возник отец и Нюта — его маленькая копия. У них даже родинки в ямочках на щеках были одинаковыми.
 
— Вот и я о том же, — уверенно заключил Пашка. — Нет там никого наверху.
 
После этого мальчишки разошлись по домам.
Глава 5
Пашка держался самоуверенно — или, по крайней мере, старательно создавал такое впечатление. Среди одноклассников из второго «К» он дружил только с Иваном. Все остальные его товарищи были заметно младше — в основном дошкольники, ещё не успевшие расстаться с миром детского сада.
 
Пашка уверял, что его главное предназначение — воспитывать молодёжь на районе.
 
Сверстники посмеивались, когда он рассказывал о деде, якобы дружившем с самим Брежневым. По словам Пашки, дома у них даже хранились совместные фотографии. Но стоило кому-нибудь попросить показать снимки, как он неизменно находил отговорку: то «шнурки в стакане», то ещё какая-нибудь причина, из-за которой пригласить гостей домой было никак нельзя. Вынести фотографии на улицу он тоже не мог — мол, те намертво прибиты к стене.
 
Все знали: Пашкин отец почти ежедневно напивается до беспамятства, после чего спит дома без просыпу. Мать работала в две смены на подшипниковом заводе, стараясь прокормить семью.
 
Поэтому взрослые и сверстники не верили почти ни одному Пашкиному рассказу. Только младшие дети слушали его с широко раскрытыми глазами. А Иван никогда не требовал доказательств. Они просто дружили — и этого было достаточно.
 
— Мам, ты веришь в Бога? — спросил Иван, едва переступив порог.
 
— Конечно, сынок. Без веры человеку тяжело жить.
 
— А почему тогда Он забрал папку и Нютку? — перебил её Иван, вспомнив слова Пашки.
 
Мать стояла у окна. Услышав вопрос, она пошатнулась, медленно опустилась на стул и заплакала.
 
— Наверное, Господь решил, что нам нужна помощь, — сказала она сквозь слёзы. — Что нам с тобой нужны ангелы, которые будут смотреть на нас сверху, оберегать и помогать.
 
Иван обнял мать и больше ни о чём не спрашивал. Он только видел, как одна за другой слезинки срывались с её подбородка и падали на передник.
Глава 6
Ранним утром Иван проснулся, осторожно выбрался из комнаты и, стараясь не потревожить сон домашних, пошёл к храму. Он ступал на цыпочках, обходя шаткие половицы, которые при каждом неверном шаге отзывались протяжным и недовольным скрипом.
 
Сегодня колокола звонили как-то особенно — торжественно и светло, подумал Иван, прибавляя шагу.
 
Во дворе было безлюдно, зато внутри храма собрались десятки прихожан — не меньше сорока человек. После службы отец Климентий подозвал Ивана к себе, словно действительно ждал его, и искренне обрадовался встрече.
 
— Иван, я тебя ждал. Сегодня праздник Рождества Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии. С утра мне почему-то казалось, что ты придёшь. Хочешь облепихового отвара?
 
— Хочу. А что это такое? — заинтересовался Иван.
 
— Ягода, которая помогает при многих болезнях. Только сначала её нужно собрать. Она растёт у нас во дворе, — объяснил батюшка.
 
— Правда помогает от всех-всех болезней? — недоверчиво спросил Иван. — Разве такое бывает?
 
— Главное — верить. Запомни это. Пока человек верит в каждый свой шаг, его невозможно сломить, и никакая болезнь не сможет одержать над ним верх.
 
Отец Климентий говорил спокойно и убеждённо, словно в его словах не было места сомнениям.
 
Они взяли в трапезной по алюминиевой кружке и отправились собирать облепиху. Подойдя к дереву, Иван стал расспрашивать батюшку о крещении. Тот рассказал, как проходит таинство, зачем оно нужно человеку, и объяснил, что нательный крест оберегает верующего, потому что через него действует Божья благодать. Носить крест полагалось под одеждой, не выставляя его напоказ.
 
Иван так увлёкся рассказом, что не заметил, как его кружка наполнилась доверху, а ярко-оранжевые ягоды одна за другой посыпались под ноги.
 
— В следующий раз приходи вместе с мамой, — сказал батюшка. — Мы обсудим с ней все подробности твоего крещения.
 
Он взял обе наполненные кружки и отнёс их Софье, чтобы та приготовила отвар.
 
В храме Иван провёл почти весь день. Рядом с отцом Климентием ему было легче смотреть на жестокий и несправедливый мир глазами ребёнка. Батюшка внимательно выслушивал его, давал советы и смеялся вместе с ним над забавными историями о Пашке.
 
В тот день Ивану впервые показалось, что отец действительно незримо следит за ним. В глазах священника он увидел знакомый отцовский взгляд — взгляд человека, который всегда находил время выслушать его и Нюту.
 
И ещё Иван заметил: отец Климентий совсем не походил на угрюмого, вечно недовольного священника, каким его представляли многие.
Глава 7
— Мам, отец Климентий ждёт нас в следующий раз вместе с тобой! Он меня покрестит! А ты знала, что нательный крест — это защита и спасение? И ещё батюшка рассказывал, что княгиня Ольга крестилась в Константинополе примерно в 957 году — ещё до Крещения Руси!
 
Под впечатлением от разговора со священником Иван тараторил, сбивался, проглатывал окончания слов и забрасывал мать всё новыми вопросами. Он сиял от радости и воодушевления, словно уже чувствовал на груди защиту нательного креста.
 
Но стоило в дверях кухни появиться дяде Вите, как детская улыбка погасла.
 
— Ты чего, сопляк, решил под дудку попа плясать? Совсем нюх потерял? Твой Господь — это я! Что скажу, то и будет. Ещё не хватало, чтобы ты поповским прихвостнем стал! А ну, иди сюда — я тебе быстро объясню, как свободное время тратить. Дрова руби! Или думаешь, я всю жизнь на вас с матерью горбатиться буду? Щенок!
 
Он угрожающе сжал кулак, а затем принялся хлестать Ивана по спине.
 
— Витя, прекрати! Он же ребёнок! Не трогай его! — мать заслонила собой сына и зажмурилась, ожидая удара.
 
Но Виктор лишь замахнулся, потом резко развернулся и вышел во двор. Уже оттуда он крикнул:
 
— Ещё раз увижу тебя возле храма или услышу, что ты туда ходишь, — ноги повыдёргиваю! И тебе, и этому вонючему попу, и твоей матери — раз она не научила тебя слушаться меня, как родного отца!
 
Последние слова больнее всего отозвались в душе Ивана.
 
Отчима мальчик боялся больше всех. Но ещё сильнее он боялся, что Виктор снова изобьёт мать. Такое уже случалось после тех трёх дней, когда Иван сидел запертым в сарае.
Глава 8
Иван бежал всё быстрее, не замечая ни прохожих, ни домов, ни дороги под ногами. За ним никто не гнался — он сам стремился как можно дальше уйти от этого дома и никогда больше к нему не возвращаться. Никогда.
 
Его переполняли ненависть, ярость и отчаяние. Домой он больше не вернётся. Ни сегодня, ни завтра — никогда.
 
В ушах снова и снова звучали слова отчима, сливаясь в невыносимый гул. Иван сжимал кулаки и продолжал бежать, пока звон колоколов не начал заглушать этот страшный шум.
 
Он ворвался в храм, не обращая внимания на прихожан, ставивших свечи перед образами и погружённых в молитву. Отца Климентия внутри не оказалось. Иван выбежал во двор, обогнул храм и принялся искать его с другой стороны.
 
— Иван! — окликнул его батюшка. — Ванька!
 
Отец Климентий узнал его сразу, будто после их последней встречи прошло не пять лет, а всего несколько дней.
 
Ивана трясло. Руки дрожали, плечи содрогались от сдерживаемых рыданий.
 
— Что случилось?
 
— Отец Климентий… простите меня… Я не мог… Я…
 
Договорить он не сумел. Иван бросился к батюшке, обхватил его и разрыдался, уже не пытаясь скрыть слёзы.
 
— Тише, сынок, тише, — прошептал отец Климентий, крепко прижимая его к себе.
 
Чтобы Иван не заметил его собственных слёз, священник поднял взгляд к куполу. Он понял: случилось что-то страшное. Но не стал задавать вопросов. Мальчику и без того было слишком тяжело.
 
Иван давно вырос — теперь он был почти на две головы выше того восьмилетнего Ваньки, который когда-то собирал облепиху в алюминиевую кружку. Но глаза его остались прежними: добрыми, чистыми и беззащитными.
 
— Пойдём на колокольню, — сказал батюшка.
 
Они поднялись наверх.
 
— Звони, — велел отец Климентий.
 
— Но я не умею…
 
Иван растерянно посмотрел на него.
 
— Звони! Дёргай за верёвки как можешь. Пусть языки ударяют в колокола изо всех сил. Звони до тех пор, пока колокола не заберут твою боль, звони насколько хватит сил!
 
Иван неуверенно взялся за одну верёвку, потом за другую и начал раскачивать колокольные языки. С каждым движением звон становился громче, ярче, резче.
 
— Выплесни всё! Освободи себя! Отдай свою боль колоколам! Звони, пока среди этого перезвона не услышишь благовест! — кричал батюшка.
 
Но Иван уже почти не слышал его. Он лишь читал слова по губам и изо всех сил раскачивал языки колоколов.
 
Оглушительный звон сотрясал воздух. Однако сквозь него вновь и вновь пробивалась память.
 
Перед глазами снова и снова вставала картина, как сегодня вернувшись из школы, Иван увидел, как отчим, срывал с матери одежду и не обращал внимания на её мольбы остановиться. Увидев мальчика в дверях, он лишь усмехнулся и, желая причинить ещё большую боль, бросил:
 
— Смотри, щенок, что нужно делать с бабскими юбками, а то так и будешь всю жизнь только прятаться за них!
 
После этого Иван убежал из дома.
 
А сейчас продолжая звонить в колокола, он закрыл глаза и закричал так, словно боль разрывала его изнутри. Не останавливаясь, он дёргал за верёвки, добиваясь всё более мощного, оглушающего звона.
 
Отец Климентий смотрел на него и словно видел всю боль, которую Иван держал в себе, — даже ту, о которой не решался рассказать.
 
Мальчик продолжал звонить, пока окончательно не выбился из сил.
Глава 9
Иван открыл глаза и посмотрел на ладони. Пальцы почти не слушались — верёвки натёрли кожу до жгучей боли.
 
Он был совершенно измучен, но привычной ненависти больше не чувствовал. Вместо неё появилась лёгкость и спокойствие. Теперь Иван хотел лишь одного: найти батюшку и попросить разрешения остаться жить при храме.
 
Мальчик спустился по лестнице, по которой они с отцом Климентием поднимались на колокольню, но священника нигде не оказалось. Не было ни Софьи, ни прихожан.
 
Иван вышел из храма и увидел перед собой незнакомого священника.
 
— Ну что, Ванька, дозвонился до меня? Я уже заждался.
 
Ивану стало не по себе. Особенно потому, что отца Климентия он так и не нашёл.
 
— Кто вы? — робко спросил он. — И где отец Климентий? Он мне очень нужен. Я должен кое о чём его попросить… точнее, спросить разрешения.
 
— Я знаю. Он разрешит, — улыбнулся священник. — Иоанн.
 
Он протянул Ивану руку.
 
— Значит, вы отец Иоанн? Я раньше вас здесь не видел.
 
Иван пожал протянутую ладонь, хотя происходящее казалось ему странным. Священники обычно не здоровались с прихожанами за руку. Словно догадавшись о его мыслях, отец Иоанн тут же пояснил:
 
— Нам с тобой можно, брат.
 
В его манере уверенно держаться было что-то необычное. Священник разговаривал непринуждённо, будто они знали друг друга много лет.
 
Иван внимательно вгляделся в его лицо, пытаясь понять, где мог с ним встречаться. На левой щеке виднелись два шрама — каждый длиной около трёх сантиметров. Кожа на протянутой руке была затянута широкими следами старого ожога. А глаза были добрыми, спокойными и удивительно знакомыми.
 
Отец Иоанн тоже рассматривал Ивана — с теплом и неподдельной радостью.
 
— Постарел я, да, Ванька? Совсем меня не узнаёшь?
 
Иван покачал головой и принялся мысленно перебирать всех родственников со стороны матери и отца. Но подходящего человека среди них не было. Отец Иоанн выглядел лет на пятьдесят. Матери Ивана исполнилось всего тридцать пять, а отцу, если бы он был жив, — тридцать шесть. Родственником этот человек быть никак не мог.
 
— А если так?
 
Священник засучил левый рукав подрясника и показал шрамы возле локтя.
 
У Ивана были точно такие же.
 
Когда ему исполнилось шесть, а Нюте было три, на них бросилась соседская собака. Иван заслонил сестру собой: прижал её к земле и лёг сверху, закрывая голову. На крики выбежали соседи. Дети почти не пострадали — только на локте Ивана остались три зашитые раны от укусов собаки.
 
— Ого! У меня такие же! — с гордостью воскликнул Иван. Он закатал левый рукав и показал свои шрамы. — Меня в детстве собака покусала. А вас?
 
— И меня покусала собака, — улыбнулся священник. — Главное, Цезарь тогда до Нютки не добрался, да? После этого мы с ней усвоили урок и больше не корчили рожи перед его будкой.
 
Иван застыл.
 
— В смысле — вы с Нюткой? Нюта — моя сестра!
 
Он оступился и замер, словно земля начала проваливаться под ногами.
 
Теперь Иван начал понимать, кто стоит перед ним. Шрамы на руке, Нюта, Цезарь… И улыбка, так похожая на материнскую.
 
Постепенно догадка сложилась в одно целое.
 
Отец Иоанн, это и есть он сам.
 
Сходство оказалось очевидным, несмотря на годы, разделявшие Ивана-ребёнка и Ивана-взрослого.
 
— Почему Иоанн? — едва слышно спросил мальчик.
 
— Это церковная форма нашего имени. Её даст тебе отец Климентий при крещении.
 
— Но как я сюда попал? Это всё неправда? Так не бывает! — с обидой произнёс Иван. Ему показалось, что кто-то решил жестоко над ним пошутить.
 
И тут он вспомнил лестницу. Когда они поднимались на колокольню вместе с отцом Климентием, ступени выглядели почти нетронутыми, будто на них мало кто ступал. А теперь дерево было истёртым и потемневшим от времени.
 
— Вань, ты задаёшь много вопросов, но все они не о главном, — мягко сказал отец Иоанн. — Важно не то, как ты сюда попал, а то, зачем. Понимаешь?
 
Иван медленно кивнул.
глава 10
Отец Иоанн достал из кармана подрясника шерстяную нитку и протянул её Ивану.
 
— Надень на неё серёжку и завяжи на запястье, чтобы не потерять. Когда отец Климентий даст тебе нательный крест, перевесишь серёжку на гайтан и будешь носить рядом с крестом.
 
Иван растерялся. Теперь сомнений не оставалось: перед ним действительно стоял он сам.
 
Мальчик взял нитку, достал серёжку и аккуратно закрепил её на запястье.
 
— Тогда покажите свою, если вы правда — это я, — попросил он, завязывая узел.
 
— Иди за мной.
 
Отец Иоанн направился к трапезной, обогнув храм с другой стороны. Дорога была Ивану знакома, но всё вокруг выглядело немного иначе, будто и вправду прошло много лет.
 
У окна стоял большой комод. Иван точно помнил, что раньше его здесь не было. Отец Иоанн выдвинул верхний ящик, достал фотографию и протянул её мальчику.
 
На снимке улыбалась молодая девушка лет двадцати. У неё были вьющиеся волосы, собранные в хвост, и такие же ямочки на щеках, как у Нюты. В ушах поблёскивали серьги — обе точно такие, какую Иван держал на запястье.
 
Девушка напоминала отца Ивана, а её светло-русые кудрявые волосы были похожи на мамины.
 
На обороте фотографии стояла надпись:
 
«Ване от сестры Нюты. 18.06.1984 г.»
 
Иван с изумлением разглядывал снимок и подпись, пытаясь понять, как такое возможно. Тогда отец Иоанн протянул ему вторую фотографию.
 
На ней были он сам и та же девушка — уже взрослая, немного старше, чем нынешняя мать Ивана. Они счастливо улыбались и тепло обнимали друг друга. На ней по-прежнему были обе серёжки.
 
— Но как?.. — только и смог прошептать Иван.
 
Он понимал, что отец Иоанн пытается объяснить ему всё этими фотографиями, но смысл увиденного никак не укладывался в голове.
 
— Нюта жива, — тихо сказал священник. — Ты узнаешь об этом через семь лет, в 1984 году.
 
Иван не смог сдержать слёз. Он опустился на колени перед комодом и, рыдая, переводил взгляд с одного снимка на другой, словно хотел навсегда запомнить каждую черту сестры.
 
— Как ты её нашёл? Почему мама мне не рассказала?..
 
— Пойдём, — мягко, но настойчиво перебил его отец Иоанн.
глава 11
Они направились к городскому кладбищу.
 
Иван помнил, что раньше оно находилось далеко за городской окраиной: сначала простирался огромный пустырь, а уже за ним начинались могилы. Теперь всё вокруг изменилось. На месте пустыря выросли высотные дома с ухоженными дворами и новыми детскими площадками.
 
За незнакомым жилым кварталом показалось старое кладбище. Иван сразу понял, куда привёл его отец Иоанн.
 
Могилу отца и Нюты, похороненных рядом, он узнал бы среди тысяч других — даже если бы с момента их похорон прошли сотни или тысячи лет.
 
Иван часто приходил сюда, садился у земляного холмика и просил их забрать его к себе как можно скорее.
 
Но теперь на деревянном кресте вместо фотографии Нюты был снимок матери. Под ним стояли даты: 04.05.1942 — 20.10.1977.
 
— Двадцатое октября… Завтра, — растерянно произнёс Иван. — Я ничего не понимаю.
 
Отец Иоанн поправил цветы на могиле и пошёл дальше, в глубь кладбища. Иван последовал за ним.
 
Они остановились возле другой могилы — без фотографии. Это была могила их отчима. На кресте значилась дата смерти: 05.11.1998.
 
— Какой сейчас год? — спросил Иван.
 
— 2010-й, — ответил отец Иоанн. — Сегодня отец Климентий вместо вечерней службы пойдёт к маме просить разрешения, чтобы ты остался при храме под его опекой. Она согласится, видимо поймёт, что так будет лучше.
 
Отец Иоанн посмотрел на крест отчима.
 
— А завтра утром он вернётся домой пьяным. Мама спросит, где он провёл ночь, но вместо ответа он начнёт её избивать до тех пор, пока она не перестанет подавать признаки жизни.
 
Они медленно направились к выходу с кладбища.
 
— Я остался у отца Климентия. О Нюте узнал уже после возвращения из Афганистана. Сначала мне рассказал Пашка, а потом я сам начал искать его, чтобы узнать правду.
 
Отец Иоанн по-прежнему не мог произносить имя отчима и говорил о нём только: «он», «его», «этот человек».
 
— В 1982 году мы с Пашкой попали в Афганистан. Всё делили поровну — как привыкли с детства. Однажды я оттащил его всего за минуту до того, когда рядом взорвалась мина, будто почувствовал что-то. Наши, почти все, в тот день подорвались. Мне досталось всего несколько осколков.
 
Он коснулся шрамов на левой стороне лица.
 
— А через два месяца Пашка закрыл меня на поле собой. Я подумал, что потерял друга: он лежал на мне неподвижно, вокруг рвались мины, а от взрывов ничего нельзя было разглядеть. Но он выжил. Так он и потерял ногу на самом деле, но главное, что остался жив.
 
Они вышли за кладбищенские ворота. Отец Иоанн перекрестился, и вместе они пошли в сторону храма.
 
— После службы я сразу отправился к отцу Климентию. Пашка тем временем проходил долгое лечение, переезжая из одного госпиталя в другой. В конце 1984 года он вернулся в родной город и рассказал, что в одном из госпиталей заметил на столе у медсестры фотографию девушки с одной серьгой. Точно такой же, какую я носил на гайтане рядом с крестом. Пашка знал, что серьга принадлежала Нюте, поэтому расспросил медсестру. Она сказала, что серьга была на девочке в тот день, когда ту впервые привезли в больницу. Больше ничего объяснить не смогла. Я тогда ему не поверил. Ты ведь знаешь, какой он сказочник. Решил, что это очередная история, которую он сочинил с помощью своей неиссякаемой фантазии.
 
— А что было потом? — с интересом спросил Иван.
 
— Потом я начал искать его.
 
Отец Иоанн махнул рукой в сторону кладбища.
 
— К тому времени он уже вышел на свободу. За убийство матери ему дали всего девять лет. Раньше я мечтал сам убить его, заставить захлебнуться собственной кровью, чтобы он хотя бы на мгновение почувствовал то, что мы с мамой терпели годами.
 
Отец Иоанн помолчал с минуту и продолжил дальше.
 
— Но я вспоминал слова отца Климентия. Он говорил, что нужно отпустить, что этот человек и так был несчастным, а зло срывал на других, потому что не умел справляться с собой. Мне удалось отпустить его только после того, как он во всём признался. Когда мы встретились, он сразу понял по моему взгляду, зачем я пришёл. Словно ждал меня и передал записку с адресом больницы, куда отвезли Нюту. Рассказал, как заставил маму оставить её на пороге больницы. Говорил без всякого сожаления и раскаяния. Сказал, что Нюта была лишним ртом в семье. Больница находилась в другой области. Он специально выбрал место подальше, чтобы никто не смог её найти.
 
Отец Иоанн глубоко вдохнул и продолжил:
 
— Я разыскал врача. Он дал мне список медицинских работников, которых по распределению отправляли в госпитали, где лечили наших солдат. После этого я начал ездить в каждый по списку. Мне повезло: со второй попытки я нашёл Ирину Вадимовну. Сначала показал ей серёжку. Я боялся, что она испугается и не захочет со мной разговаривать. Но она сразу обняла меня, и мы расплакались. Потом Ирина Вадимовна рассказала, что в тот год ночью увидела на крыльце больницы маленькую девочку. Она решила, что ребёнок потерялся. На вопрос о родителях Нюта ей тогда ответила, что её привезли из дома, потому что она много ест. Наверное, она услышала от взрослых слова про «лишний рот» и запомнила их. Ирина Вадимовна говорила, что Нюта никогда не рассказывала об отчиме. Поначалу она часто вспоминала маму, хотя уже понимала, что та за ней никогда не придёт. А вот обо мне, то есть о тебе, о нас в общем, говорила постоянно. Знала, что у неё есть брат Ванюшка, и ждала, когда я её найду. В тот же вечер Ирина Вадимовна пригласила меня к себе. Я до сих пор помню, как Нюта открыла дверь, а я протянул ей вторую серьгу.
 
Отец Иоанн вытер слёзы.
 
— Мы плакали всю ночь и с тех пор больше не расставались. У Ирины Вадимовны не было собственных детей, и мы стали одной семьёй, которая живёт на два города. Мы с отцом Климентием здесь, а Нюта и Ирина Вадимовна часто приезжают к нам.
 
Отец Климентий и Ирина Вадимовна дали нам то, чего мы не смогли получить в собственной семье после смерти папы.
 
Он посмотрел на Ивана.
 
— А маму прости. Наверное, она искренне думала, что поступает правильно, когда решила связать свою жизнь с этим человеком.
глава 12
Иван и отец Иоанн не заметили, как за разговорами добрались до храма.
 
Они заперли ворота и уже направились к трапезной, когда сбоку от главного входа послышался стук.
 
— Вань, подожди здесь. Я сейчас вернусь.
 
Отец Иоанн открыл дверь, впустил посетителя и вместе с ним пошёл к церковной лавке.
 
Иван остался у ворот. Через узкую щель он наблюдал за тем, что происходило перед храмом.
 
Вскоре отец Иоанн проводил гостя и запер за ним дверь.
 
— Заждался? — спросил он.
 
Иван указал на щель. В свете автомобильных фар перед входом стоял на коленях человек и что-то бормотал.
 
— Это Пашка? — уточнил Иван.
 
— Он самый, — с улыбкой ответил отец Иоанн. — Сколько раз я звал его в храм, но он ни в какую не соглашался. Всё повторял: «Моё место среди молодёжи. Их ещё жизни учить надо. А пока я рядом с ними, то и сам ещё себе молодёжь».
 
Отец Иоанн рассмеялся, вспоминая слова своего друга.
 
— Вань, пойдём к алтарю. Нужно успеть прочитать молитву.
 
Он повёл Ивана внутрь храма и быстро начал произносить молитвенные слова. Иван не понимал ни одного из них.
 
В руках отца Иоанна появился боевой нож. Он поднял его к лицу Ивана и продолжил чтение.
 
Иван закрыл глаза — не от страха. Внутри постепенно разливалось спокойствие, будто мягкое тепло проходило по венам.
 
Он мысленно перебрал события этого дня, и радость от известия, что Нюта жива, вновь наполнила его сердце.
 
Теперь его больше не тревожило, как он оказался здесь и сумеет ли вернуться обратно. Внутри воцарилась тишина, напоминавшая: какой бы сильной ни была буря, однажды она обязательно стихнет.
глава 13
— Ванька, ты меня до смерти напугал! Я ведь предупреждал: не стой под колоколом — язык может сорваться! — встревоженно сказал отец Климентий, внимательно осматривая Ивана и проверяя, не получил ли он травму.
 
— Я… я… — Ивану не хватало воздуха, мысли путались, и он не мог объяснить, что хотел сказать. — Там светло, батюшка.
 
— Конечно, светло. После такого удара по голове ещё не то увидишь. Ну что, полегче стало?
 
Отец Климентий помог мальчику подняться.
 
— Разрешите мне остаться с вами. Я буду помогать. Всегда.
 
Иван вспомнил о серёжке и торопливо сунул руку в карман, но его пальцы ничего не нашли. Тут он заметил на запястье шерстяную нить, а на ней — Нютину серёжку.
 
— Откуда она здесь? — изумлённо спросил Иван. Он не понимал, как украшение оказалось у него на руке: сам он точно не завязывал нитку.
 
— Не знаю. Наверное, сам привязал, чтобы не потерять, — пожал плечами отец Климентий.
 
Они начали спускаться с колокольни. Иван тоже лишь недоумённо пожал плечами, пытаясь разобраться в случившемся.
 
Внизу они подошли к Софье, чтобы взять кружки для сбора облепихи.
 
— Ну что, хорошо тебе там было? На свету-то? — с улыбкой спросил отец Климентий.
 
— Спокойно. Тихо. Хорошо.
 
— Запомни этот свет. И не забывай, чему я тебя учил: главное — верить. Пока ты веришь в свет, в тишину и в то, что впереди тебя ждёт только хорошее, это хорошее обязательно тебя дождётся.
 
Отец Климентий ловко достал из-под подрясника клинок и принялся подрезать поросль вокруг облепихи. Иван никак не мог понять, где прежде видел этот нож и почему батюшка никогда раньше его не показывал.
 
Они стали собирать ягоды для отвара. Вскоре кружки наполнились доверху, и облепиха начала сыпаться им под ноги.
Пианистка закрыла глаза
чтоб завершить настройку себя
сосчитав: раз,
два,
три.
Раз.
Девочка лет шести
грезит музыкой, но пока не умеет играть
обещает слушаться
по утрам заправлять кровать
взамен на возможность посещения школы
где учат волшебству на своих десяти пальцах
где боготворят Бетховена, Баха
и мечтает сыграть «К Элизе» —
ту самую мелодию из музыкальной открытки.
Говорит родителям, что они это однажды услышат.
Два.
Первое сопрано педагога взрывает не первый год тишину
пошарпанной стажем музыкальной школы:
«У пианиста должны быть тонкие пальчики, у тебя в этом месте, деточка, куриные лапки, с помощью которых выпадают хромые ноты».
Девочка плачет. Недолго.
Невидимо.
Надо плыть дальше
ради мечты и родителей.
А пока за плечами три класса
пьесу Бетховена изучают в пятом.
Три. Вдох.
Оживает поникший занавес.
Мама в первом ряду с признаниями тирана-преподавателя:
«Я всегда в неё верила, её тонкие пальчики рождены именно и только для клавишных».
Выдох.
Оживает занавес неба.
Плачет папа, прикрываясь слепым дождём
просит дождь взрослой Мышке подыграть в унисон
написать на радуге, что видит её
и слышит «К Элизе» —
ту самую мелодию из музыкальной открытки.