Чернова

*сумбурно, внеэфирно, мысли на полях*

 

Это тот самый случай, когда точно знаешь, какой костюм будет у тебя на вечеринке в честь оскаленных тыкв. То есть, на Хэллоуин. Или, если вам хочется более поэтического названия из наследия сетевых дев бледных со взором горящим — на Самайн, что суть те же яйца, вид в профиль. Хотя, по поводу Самайна меня всегда мучили два вопроса. Первый: неужели славянская мифология настолько бедна (настолько вытеснена или настолько неинтересна непосредственным потомкам), что редкая птица Сирин долетит до середины пятитомника сетевой стихотворной беллетристики девы бледной со взором? И второй: откуда берется этот оголтелый романтизм в эпоху ржущего над всем прагматизма? Но да ладно. Вернемся к костюму. И это, конечно, не знаменитый наряд Маргариты, где из одежды одна метла. Лично я предпочитаю бесформенный бархатный мешок с молнией на животе, после надевания обращающий владельца в черного наглючего кота. Ибо быть Бегемотом не так уж плохо. По крайней мере, [и пока на дурную память] в сравнении с другими героями этого московского романа.

 

На дурную память, потому что (и здесь нужно быть абсолютно честной) читать некую, обладающую тройным дном книгу в рамках школьной программы и читать ее надцать лет спустя — совершенно разный опыт. Так в собственной подростковости хочешь быть на светлой стороне силы, то есть, в когорте «униженных и оскорбленных», отчаянно ищущих то ли правду, то ли справедливость, то ли счастье, - словом, черную кошку в темной комнате, где никакой кошки сроду нет. Поэтому на Хэллоуин одеваешься Мастером/Маргаритой. Чуть повзрослев, примеряешь на себя наряды других героев, понимая, что частичка от них в тебе точно есть. Повзрослев до неоперабельной степени усталости и цинизма, хочешь быть только Бегемотом. Потому что в твоей ледяной не-религиозности тебя до неприятного холодка по спине удивляет общество, где стихи пишутся на заказ, только с нужным политическому строю подтекстом, и ужасает общество, где существует подобная казнь. А еще ты надолго задумываешься над тезисом «Правду говорить легко и приятно», последовательно вспоминая всех тех, кому ты лгал во спасение себя или их. Иногда ничего тяжелее, чем правда, нет, и никто не убедит меня в обратном, ибо испытано на практике. Иногда правда — катарсис, после которого все разрушено и ничего больше не собрать.

 

Но о чем это я? Жизнь, одна, отдельно взятая, со всеми ее правдами и неправдами, вообще крайне бессмысленная штука. История поражения, по Сартру, конечно. Мистицированная история всепрощения и всепрощания по Михаилу Афанасьевичу, возможно. Исполненная усталости повесть равнодушия и забвения, как нашептывает опыт.

 

Быть мне на грядущей вечеринке в честь оскаленных тыкв черным наглючим котом.

 

___________________

во всех эфирах — иллюстрации прекрасной Sceith-A (с)