Су Катя

Из всей большой семьи Юхтиных не вернулся только Михаил, старший. Самый любимый сын, красавец танкист. Каждый раз, когда я думаю о войне, я мысленно вижу его фотографию. Голубоглазый, высокий, весёлый. Жена - первая красавица и певунья на деревне, четверо детей. Что думал он там, в горящем танке, продолжая бой, слушая, как немцы предлагают сдаться? О том, как бежала к поезду его Катя, поддерживая беременный живот, пока состав с ним шёл с Урала на фронт? О том, что он так и не увидел последнюю свою дочь, не подержал на руках и уже не подержит? Каким мужеством надо обладать, чтобы продолжать бой, когда плавится броня? Нам, сытым и праздным, сложно представить. Его фотография висела на стене над окнами до 88-го года, пока мы не переехали из деревни в посёлок. В посёлке фотографии выстроились в мамином серванте за стеклянными дверями и выглядывали из-за немецкого карликового сервиза, облюбованного мамой в магазине "Лейпциг", и всё-таки купленного, не смотря на всю свою ненужность в деревенских реалиях.

Дед Гена, весельчак и балагур, младшенький, приезжал к нам, пока была жива бабушка, медалями и орденами не сверкал, а на все мои вопросы о войне отмахивался, и только раз сказал одно слово: Страшно. Разведка, тяжелое ранение, как леденели руки на балтийском ветру у юного краснофлотца - всё уместилось в это слово. На фотографиях с фронта сидит он бравым мальчишкой, тельняшка выглядывает из распахнутого полушубка. Юный разведчик, которому ночью ползти по мокрому льду за языком. Всё, что я узнала о нём на войне, я узнала не от него.

Дед Лёва, которого я совсем не помню, старший лейтенант, кадровый офицер, сердцеед. Грудь в орденах и медалях. Сыновья его, великолепные, высоченные, настоящие юхтинёнки, приезжали на бабушкины похороны, помню, как зашли они в дверь и долго, долго выпрямлялись и оказались почти двухметровыми, широкоплечими красавцами с прабабушкиными глазами.

Бабушка Анюта, сестра и жена, она не стреляла во врага. Она пахала землю и растила детей. Пахала в буквальном смысле. С началом войны все механизаторы ушли на фронт, остались старики, бабы и дети. Они и месили эту сплошную глину нечерноземья. Она тоже про войну молчала. Говорили за неё фотографии, на которых смотрели в объектив худые измученные лица. На девятое мая она надевала свою любимую синюю кофту, и я крепила на левую сторону награды: вниз - юбилейные, яркие, блестящие, новые. Вверх - всего две. "Мать-героиня" и "За доблестный труд". В эту медаль вместились все пять лет трудного, на пределе возможностей труда. Это как получить медаль "За боевые заслуги", потому что там тоже был фронт.

Дед Семён прошёл мясорубку под Ржевом, не тогда, когда Ржев освобождали, а когда стрелковые полки ходили кругами вокруг Ржева, сначала не пуская на Москву, потом сковывая войска противника. Я даже представить не могу, как это было страшно - стрелковый полк. Винтовки, каски и шинель. Личный состав поменялся несколько раз за три года. Он вернулся в 43-м после ранения, и из той сотни, выписаной вместе с ним, домой добрались только трое. Бабушка внесла его на руках . Он умер в 52-м, пережив двоих своих девочек, старшую и младшую, оставив мою бабушку вдовой в тридцать пять с пятью детьми. Как это было тяжело, она почти не говорила, но об этом говорили её руки и больная спина. Она справилась. И дружные мои, любимые тётушки и дядя тому подтверждение. Глядя на них, когда они собираются вместе, я вижу, что бабушка моя и дед продолжают жить. Дядя так на него похож. Нам всем достались его глаза. От бабушки мы получили кто нос, кто лоб, кто фигуру, а кто и всё вместе.

Когда моя прекрасная семья собирается на Петров день, день рождения бабушки, и мы стоим рядом, из нас можно собрать их всех, ушедших, отдавших за наше сегодняшнее счастье жизнь и здоровье.

Живите в нас вечно, дорогие мои.