Су Катя

идея здесь: https://poembook.ru/diary/57349-kvest-asssotsiatsii?r=2224#385106

 

Ветка всегда знала, когда надо убегать.

Это заспинное чувство опасности поднималось в ней с самого дна и толкало – беги! И она срывалась, и бежала, пока легкие не начинали гореть.

Вот и в этот раз, стоило отчиму развернуться в её сторону, как адреналин хлынул в её кровь. Ветка не стала ждать, когда отчим придумает, до чего докопаться в этот раз, а сразу вильнула из коридора в свою комнату, а из неё в окно.

Гнался за ней только ветер. Она знала, что искать её не пойдут, пока мать совсем не закипит от злости, а отчим не заснёт. А это долгая история.

И не сказать, что всё было плохо, но ноги сами несли её на берег, к недостроенной школе. Там было её убежище, там она становилась собой. На отчима она не злилась. Трезвый, он скользил взглядом мимо. Что на обои смотреть, что на неё – интерес одинаковый. Но взгляд его фокусировался на ней с каждой выпитой рюмкой. Ветка пока не знала, чего он хотел от неё на самом деле, каждый раз сбегая до финальной серии.

Но злости не испытывала.

Не злилась она и на мать, пропадавшую на работе. Просто не хотела слушать, как они ругаются, а хотела убежать от них подальше, туда, где ветер посвистывал в пустых оконных проёмах.

Вот и сегодня села на ступеньки лестницы между вторым и третьим этажами школы и замерла, ожидая, пока выйдет из неё азарт гонки.

Стройка давно её привлекала. Тут пахло застывшим цементом, кирпичной крошкой, мокрой шерстью, ржавым железом и особым запахом запустения. Ей нравились эти запахи. Ей нравилось бродить по коридорам здания, забираться на лестницы, проводить пальцем по торчащим ржавым ребрам арматуры, слушать, как падает и катится сброшенный с верха лестницы камушек.

Третий этаж остался недостроенным, и лестница вела прямо в небо. Под ногами на стене выступало лицо девушки руки неизвестного. Ветка могла часами сидеть и разглядывать эти короткие резкие линии, из которых складывался портрет, пока небо не опускалось.

Конечно, сейчас, пока солнце садилось в луга за рекой, небо было слишком высоко, но Ветка знала, что с приходом ночи оно опускается прямо на плечи, и молилась сейчас, чтобы мать не пришла раньше, чем она почувствует, как ночь её обнимает.

Снизу к ней поднялась Кайра, уткнулась мокрым носом в голень. Ветка машинально почесала её за ухом. Подумала: надо было хоть хлеба взять.

Черно-белая собака, впрочем, не переживала об отсутствии еды. Она улеглась у ног девочки и замерла, чуть постукивая хвостом по нагретому за день бетону.

Так они молчали вдвоём и смотрели, как сваливается солнце за горизонт.

Первый раз Ветка почувствовала, как небо легло ей на плечи, прошлой зимой. Она приходила на стройку сразу после школы, и бродила по заснеженному зданию, пока холод не охватывал её всю. Тогда же к ней прибилась и Кайра, чёрная сверху и белая снизу, с острой пятнистой мордой, тихая собака. Почему она назвала её птичьим именем, Ветка не знала. Просто чувствовала, что так правильно. Они делили бутерброд и безмолвие большого здания вдвоём. Ветка знала, что где-то вне их тандема есть другие собаки, другие люди, но здесь, в этом серо-черном месте, только они и существовали. Так ей ощущалось.

В один из особенно тёплых зимних дней Ветка села на самый верх лестницы, там, где достаточно было одного шага, чтобы взлететь или упасть. Она не чувствовала разницы. Кайра привалилась к ней своим тёплым боком, часто дыша, и они слушали, как где-то снаружи капает талая вода. Ветка подняла лицо к небу, почувствовав порыв южного ветра. И в этот миг, тёмное, звёздное небо качнулось и опустилось прямо на неё.

Она провалилась в вязкое, прохладное, озоновое нечто, и задохнулась. Горло сжалось, и воздух не мог никак протолкнуться в её лёгкие, и когда Ветке стало казаться, что надвигающаяся чернота поглотит её без остатка, она вынырнула и задышала. Жадно-жадно, захлёбываясь свежим воздухом. Рядом пошевелилась Кайра, и Ветка с удивлением обнаружила под пальцами её гладкую тёплую шерсть. Через два стука сердца горло сжалось, и Ветка рухнула ничком на ступеньки.

Она очнулась от тычков собачьего носа в бок. Небо было на той же высоте, что и раньше, но Ветку не оставляло ощущение, что это временно.

С тех пор небо спускалось всё чаще, и время, проведенное в туманном нечто, сократилось до толчка в плечи. Небо толкало её, и Ветка открывала глаза уже Веттой, стоящей в центре церемониального зала Каса дей Кани.

 

Кайра первая услышала шаги. Ветка уже видела, как краешек неба наклонился к ней, когда внизу захрустели осколки битого кирпича под чьими-то ногами.

– Сука, ох, сука, – забормотал пьяный голос отчима.

Этого Ветка не ожидала. Она сжала шерсть на загривке вскочившей Кайры и почувствовала, как внутри растёт паника. Бежать было некуда. Внизу отчим, вверху небо.

– Светка, выходи, а, Светка? Мать меня сожрёт, если я тебя не приведу. Выходи по-хорошему, ну, Светка!

Тяжелое дыхание и шаги слышались всё ближе. Ветка не услышала, почувствовала рукой, как из Кайры вырывается рычание.

И тут небо упало.

 

Когда отчим принёс её обмякшее, бледнокожее тело в пыльной одежде домой, и, хмурясь, положил на диван в зале, мать зашлась в вое:

– Ты что натворил, скотина пьяная! – и осеклась под тяжелым взглядом мужа.

– Врача вызывай, в больницу её надо.

И сел, трезвый и резко постаревший, с осунувшимся лицом, рядом. Ему хотелось забыть, как падает на лестницу тело его падчерицы и черно-белая собака растворяется с рычанием в воздухе, как он ищет пульс на тонкой шейке его Светки, хмурой, неугомонной, родной.

И плачет, наконец нащупав слабое биение.