Khelga

— Триста евро сутки?! Лучше осла в аренду возьмём. И арбу.

 

В испанцах — во всяком случае в тех, кто сдаёт в аренду малолитражки — причудливым образом сочетаются неторопливость и ушлость. Такой испанец долго открывает свою рент-контору, долго расспрашивает о национальной принадлежности потенциальных арендующих, долго интересуется погодными явлениями российской средней полосы и канувшим в Лету российским мундиалем. Затем он белозубо улыбается и выносит моментальный вердикт: триста евро в сутки. А что вы хотите, сеньориты? Надбавки за уик-энд, сиесту, Россинанта, Риоху, царапину по правому борту. Желаете осла? Какая жалость, полчаса назад последний ускакал в Порт Авентуру. И уже десять минут истошно орёт на американских горках. Как, вы не слышите этот темпераментный уно тенор?!

 

Трясти прайсом и проклинать аттракционы бесполезно. Разворачиваемся, бредём в гостиницу.

 

— Может, ну его, этот Перпиньян, — неуверенно говорю я, — поехали в Барселону на автобусе.

 

— В Перпиньян тоже можно на автобусе, — упорствует подруга моя Екатерина, — в Барселоне все были, в Перпиньяне — никто!

 

Автобус до Перпиньяна выходит дешевле Россинанта до Барселоны — это служит дополнительным аргументов в пользу полупровинциального французского городка.

 

...Билеты Жирона — Перпиньян просит предъявить француженка — мадам лет шестидесяти, невысокая, коренастая, мелированная, с пирсингом в носу, вороным шеллаком, татуировкой (нечто, напоминающее известный орган, пронзённый купидоновой стрелой) в вырезе белой рубахи.

 

— Ого, — вполголоса восторгаюсь я, — какие бывают на свете кондукторы!

 

Когда кондуктор, проверив и пересчитав, лезет в водительское кресло, мы с Екатериной одновременно раскрываем рты. Катя предпринимает попытку покинуть транспортное средство.

 

— Я с ней не поеду! — шёпотом верещит она. — Вон сколько песка насыпалось!

 

— Замолчи! — очухавшись, тоже шёпотом увещеваю я. — Хочешь международного скандала?

 

Автобус трогается. Наш с Катериной пассажирский ряд — второй, потому траурный шеллак на рулевом колесе нам отчётливо виден. Мадам выезжает на шоссе и очаровательно грассирует, мягко вильнув в сторону от настырного фиатика. Должно быть, матерится.

 

— Не поеду! —опять паникует Катерина и пытается привстать. Я дёргаю её за курку и усаживаю в кресло:

 

— Не позорь меня! В окно смотри! Да не на пирсинг, дура! На горы!

 

Между тем водительница автобуса снова что-то говорит. На этот раз — усиленное микрофоном и, вероятнее всего, необсценное, ибо беглая и хрустальная, как ручей, речь перемежается ласковыми "мадам и месье". При этом динамик грассирует отдельно от эмансипированной француженки.

 

— Эх, — восхищаюсь я, — настоящий шарман! Мопассан, Бизе, Бриджит Бардо, язык любви, всякое такое. А ты, Катька, психуешь!

 

От автобуса шарахается ещё одна карликовая машинка. Катька икает. Я благодушно думаю о том, что не против романтичного некролога.

 

Но наше временное транспортное средство, ещё пару раз взбрыкнув, фыркает и словно на метр-два воспаряет над автобаном. И ход средства делается ровен и плавен. И сквозь докучливые утренние тучи продирается блёклое сонное солнце.

 

Пора смотреть не на пирсинг, а в окно.

 

А там бархатные от тёмной зелени холмы, сквозь которые иногда выглядывают белая глазурь далёкой горной Андорры. Ровные земельные наделы, засаженные уродливыми загогулинами, обещающими не то Шато, не то Фаустино. Франтоватые пёстрые кусты, сбрызнутые оранжевыми ягодами явно не винодельческого толка. Загончики, в них лошади — низкие, мохнатые, крепкозадые. Неторопливые хищные птицы. Велосипедисты на окрестных поселковых дорогах. Посёлки — игрушечные дома с рыжими черепичными крышами; кое-где из трубы идёт дым, куда-то к ленивым птицам или ленивым облакам.

 

Очень спокойно, очень красиво.

 

И уже не понятно — где Испания, где Франция. Какая разница. Целых полтора часа никакой разницы.

 

На автовокзале Перпиньяна я опять украдкой разглядываю водительницу автобуса, прикуривающую тонкую несерьёзную папироску. Мадам сняла затемнённые очки — оказывается, у неё очень светлые голубовато-серые глаза. А в них искры и черти. И в целом мадам напоминает Карлсона в пообтёсанном и офранцуженном женском варианте. Очень хочется внимательно осмотреть её спину — наверняка под рубахой и тужуркой прячется компактный изящный пропеллер. Возможно, татуированный.

 

Маленький сильный пропеллер.

 

Не зря же автобус парил над трассой.

 

Ассортимент привокзальных кафешек не внушает доверия. Покупаем воду, уповаем на иной, грядущий ассортимент. Я всё оглядываюсь на мадам. И думаю — у меня ещё есть время научиться водить автобус.