Колокол

"С едва заметной печальной улыбкой на Томаса взирал не кто иной, как несколько подобревший и отчасти постаревший барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен.

 

В первую секунду Томас от неожиданности даже не шелохнулся. Во вторую секунду корзина выпала из рук Томаса, и он осторожно, чтобы отдалить момент возможного потрясения, повернулся к двери и двинулся на цыпочках. Потом силы оставили его и он, резко обернувшись, пошатнулся.

 

— «С вишневой косточкой во лбу, — громко пропели за окнами цветочной лавки, — я хожу по улицам Ганновера и жду, когда у меня на голове вырастет вишневое дерево!»

 

Слезы выступили на глазах Томаса, он рванулся к Мюнхгаузену.

 

— Здравствуйте, господин барон!

 

— Тссс!.. — зашипел Мюнхгаузен. — Не называй меня так. Я — Миллер. Садовник Миллер. Понятно?

 

— Понятно, — кивнул Томас. — Здравствуйте, господин Миллер, господин барон.

 

Он бросился в объятия бывшему хозяину, и слезы выступили на его глазах.

 

— Я знал! Я верил! Не могло быть, чтобы мы не встретились…

 

— Конечно, конечно, — Мюнхгаузен высвободился из его объятий и поспешно закрыл лавку на ключ.

 

— Я знал, я не верил, что вы умерли, — причитал Томас. — И когда в газетах сообщили, не верил… И когда отпевали, не верил, и когда хоронили — сомневался. Ах, как я счастлив, господин барон!

 

— Умоляю, не называй меня так, — замахал руками Мюнхгаузен. — Говорят же тебе — Миллер.

 

— Для меня вы всегда — барон Мюнхгаузен.

 

— Тогда добавляй «покойный» или «усопший», как тебе удобней.

 

Новая группа уличных музыкантов подхватила песню. Чуть протяжнее, чуть печальнее. Вечерние тени упали на землю.

 

В опустевшем трактире они сидели вдвоем за дальним столиком. Перед ними стояла бутыль вина и блюдо с жареной уткой.

 

— И тогда я пальнул в воздух, — закончил свой рассказ Мюнхгаузен, — попрощался со своей прошлой безумной жизнью и стал обыкновенным садовником по фамилии Миллер.

 

— Откуда такая фамилия? — удивился Томас.

 

— Самая обыкновенная. В Германии иметь фамилию Миллер — все равно что не иметь никакой.

 

Томас улыбнулся:

 

— Вы шутите?

 

— Давно бросил. Врачи запрещают.

 

— С каких это пор вы стали ходить по врачам?

 

— Сразу после смерти, — объяснил Мюнхгаузен.

 

— И не шутите?

 

— Нет.

 

Томас огорчился:

 

— А говорят, ведь юмор — он полезный. Шутка, мол, жизнь продлевает…

 

— Не всем, — перебил барон. — Тем, кто смеется, тем продлевает, а тому, кто острит, — укорачивает.

 

Томас кивнул:

 

— И чего делаете?

 

— Ничего. Живу. Ращу цветочки.

 

— Красивые?

 

— Выгодные. По талеру за штуку. А если учесть количество свадеб, юбилеев, премьер… Да одни мои похороны дали мне больше денег, чем вся предыдущая жизнь.

 

— А по виду не скажешь, — усмехнулся Томас. — Одеты вы скромно.

 

— Не хочу бросаться в глаза, — подмигнул барон. — Зачем мне разговоры: простой садовник, а живет лучше барона. Вот я хожу в холстине… Зато белье! — Он рванул рубаху на груди. — Батист с золотым шитьем! Можешь потрогать. Томас с восхищением покачал головой:

 

— А как фрау Марта?

 

— Все хорошо, — он принялся жевать мясо, — то есть, значит, все тихо. У нас сыночек родился.

 

— Ну? — Да!

 

— Хороший мальчик? — оживился Томас.

 

— Двенадцать килограмм.

 

— Бегает?

 

— Зачем? Ходит.

 

— Болтает?

 

— Молчит.

 

— Умный мальчик. Далеко пойдет".

 

Григорий Горин "Тот самый Мюнхгаузен" (киносценарий)