Ларионов Михаил

Kaibē, я бы деревенской яишенки навернул сковородочку... С сальцем и бородинским хлебушком. )))

СВЕТЛАНА, спасибо! Это не моё, это - из интернета, по зёрнышку )) А упомянутое Вами из Бодлера - да, одно из любимых: МАЯКИ Рубенс, лень и дремота бездумного тела, И ни тени души, и любви ни следа, Но не ведает жизнь ни преград, ни предела, Словно воздух в лазури и в море вода. Леонардо, туманное зеркало тайны, Где врасплох улыбается нам иногда Тихий ангел, сюда залетевший случайно Из родной синевы своих сосен и льда. Рембрандт, этот безвыходный мир божедомки, Нищета богадельни и крест на стене, И в загоне, где судьбы и стоны негромки, Зимний луч, неожиданный в тусклом окне. Микеланджело, тяжки библейские камни В основании мрамора, стен и холста, Правит вера, но призраки водят руками, Воскрешая Геракла в обличье Христа. Зачарованный схваткой и вечной борьбою, Изнуренный и все же сберегший в душе Благородное право кулачного боя Корифей каторжан, меланхолик Пюже. В мотыльковом азарте блудниц и жуиров, Безалаберен и одинок, как никто, Меж турнюров пастушек и буклей сатиров В маскарадной сумятице грустный Ватто. Гойя, шабаш вокруг и повсюду на свете, Где то выкидыш варят, то чистят штыки, И карга молодится, а голые дети На соблазн упырям надевают чулки. У кровавого озера в небе багровом, Где лишь ели и тролли мрачат берега, Краскам Делакруа и твоим звероловам Вторят, Вебер, охотничьи ваши рога. Это пламя и плач, богохульство и credo, Становились отравой, как наш алкоголь, И борцов никогда не венчала победа, Но в несметных сердцах унимали вы боль. Вы пароль наш, надежно затверженный стражей, И для всех заблудившихся в дебрях и снах, Как зажженный на выступах башен и кряжей Негасимый огонь, вы спасительный знак, Что не созданы мы из одной только глины, Что не зря рождены – и для жизни иной, И, быть может, Господь искупит наши вины – Этот огненный плач перед вечной стеной. ЦЫГАНЕ В ПУТИ Бредут они, провидческое племя, То большаком, то кое-где тайком, Несут детей и кормят молоком Голодное отверженное семя. Мужчины за кибитками и теми, Кто прикорнул там, тянутся пешком, Поблескивает нож за кушаком, И взгляд тяжел, как жизненное бремя. Скупой привал и нищенский уклад, Но вторят песням голоса цикад, И даже пустошь кажется зеленой, Когда дивятся чахлые холмы На табор, этот вечно устремленный И жгучий взгляд в родное царство тьмы. (перевод А.М. Гелескула)

СВЕТЛАНА, не странный, просто - иной. Вон, у Левика, например - совсем другой, а ведь о том же: МАЯКИ Рубенс, море забвенья, бродилище плоти, Лени сад, где в безлюбых сплетениях тел, Как воде в половодье, как бурям в полете, Буйству жизни никем не поставлен предел. Леонардо да Винчи, в бескрайности зыбкой Морок тусклых зеркал, где, сквозь дымку видны, Серафимы загадочной манят улыбкой В царство сосен, во льды небывалой страны. Рембрандт, скорбная, полная стонов больница, Черный крест, почернелые стены и свод, И внезапным лучом освещенные лица Тех, кто молится Небу среди нечистот. Микеланджело, мир грандиозные видений, Где с Гераклами в вихре смешались Христы, Где, восстав из могил, исполинские тени Простирают сведенные мукой персты. Похоть фавна и ярость кулачного боя, – Ты, великое сердце на том рубеже, Где и в грубом есть образ высокого строя, – Царь галерников, грустный и желчный Пюже. Невозвратный мираж пасторального рая, Карнавал, где раздумий не знает никто, Где сердца, словно бабочки, вьются, сгорая, – В блеск безумного бала влюбленный Ватто. Гойя – дьявольский шабаш, где мерзкие хари Чей-то выкидыш варят, блудят старики, Молодятся старухи, и в пьяном угаре Голой девочке бес надевает чулки. Крови озеро в сумраке чащи зеленой, Милый ангелам падшим безрадостный дол, – Странный мир, где Делакруа исступленный Звуки Вебера в музыке красок нашел. Эти вопли титанов, их боль, их усилья, Богохульства, проклятья, восторги, мольбы – Дивный опиум духа, дарящий нам крылья, Перекличка сердец в лабиринтах судьбы. То пароль, повторяемый цепью дозорных, То приказ по шеренгам безвестных бойцов, То сигнальные вспышки на крепостях горных, Маяки для застигнутых бурей пловцов. И свидетельства, Боже, нет высшего в мире, Что достоинство смертного мы отстоим, Чем прибой, что в веках нарастает все шире, Разбиваясь об Вечность пред ликом Твоим.

СВЕТЛАНА, если взять оригинал: LES PHARES Rubens, fleuve d’oubli, jardin de la paresse, Oreiller de chair fraîche où l’on ne peut aimer, Mais où la vie afflue et s’agite sans cesse, Comme l’air dans le ciel et la mer dans la mer ; Léonard de Vinci, — miroir profond et sombre, Où des anges charmants, avec un doux souris Tout chargé de mystère, apparaissent à l’ombre Des glaciers et des pins qui ferment leur pays ; Rembrandt, — triste hôpital tout rempli de murmures, Et d’un grand crucifix décoré seulement, Où la prière en pleurs s’exhale des ordures, Et d’un rayon d’hiver traversé brusquement ; Michel-Ange, — lieu vague où l’on voit des Hercules Se mêler à des Christs, et se lever tout droits Des fantômes puissants, qui dans les crépuscules Déchirent leur suaire en étirant leurs doigts ; Colères de boxeur, impudences de faune, Toi qui sus ramasser la beauté des goujats, Grand cœur gonflé d’orgueil, homme débile et jaune, Puget, mélancolique empereur des forçats ; Watteau, — ce carnaval, où bien des cœurs illustres, Comme des papillons, errent en flamboyant, Décors frais et léger éclairés par des lustres Qui versent la folie à ce bal tournoyant ; Goya, — cauchemar plein de choses inconnues, De fœtus qu’on fait cuire au milieu des sabbats, De vieilles au miroir et d’enfants toutes nues Pour tenter les Démons ajustant bien leurs bas ; Delacroix, — lac de sang hanté des mauvais anges, Ombragé par un bois de sapins toujours vert, Où, sous un ciel chagrin, des fanfares étranges Passent, comme un soupir étouffé de Weber ; Ces malédictions, ces blasphèmes, ces plaintes, Ces extases, ces cris, ces pleurs, ces Te Deum, Sont un écho redit par mille labyrinthes ; C’est pour les cœurs mortels un divin opium. C’est un cri répété par mille sentinelles, Un ordre renvoyé par mille porte-voix ; C’est un phare allumé sur mille citadelles, Un appel de chasseurs perdus dans les grands bois ! Car c’est vraiment, Seigneur, le meilleur témoignage Que nous puissions donner de notre dignité Que ce long hurlement qui roule d’âge en âge, Et vient mourir au bord de votre éternité ! - и сделать подстрочник - так получится опять совсем не то. ))

...просто с гениями всегда так: каждый видит у них своё. А Бодлер - гений.

СВЕТЛАНА, ясное дело, что, например, Пушкин на русском - это идеал. И хоть тысяча гениальных переводчиков на тысячу других языков переведи - всё равно не достанут до оригинала. Так же и с Бодлером. Но здесь важно другое: красота слова, гармония. А в этом, А.М. Гелескул - недосягаем.