Чуднова Ирина

ПАЛАТА НАПРОТИВ

 

В 406-й лежали пневматики, окна этой палаты выходили на солнечную сторону, отличалась палата самым молодым контингентом пациентов на всё наше отделение. У каждой второй обитательницы 406-й — бронхит, у каждой первой — подозрение на пневмонию. Были и сложные случаи — Рая, с которой я подружилась, лежала с редким гормональным сбоем, осложнившим дыхание, и в свою очередь осложнившимся осложнённым дыханием, одним словом, непростая аутоимунная история. Раю отпускали домой помыться (я завидовала, чего уж там, больше недели в 51-й не было горячей воды). Мы обсуждали новости больничной жизни, ужасы нашего городка, и прочая и прочая. Выписали нас тоже в один день, мы даже обменялись телефонами. Рая — моя отдушина человеческого слова и бесконечный позитив.

 

В той же 406-й лежала Соня, милая девочка студентка МГУ, в день поступления, лицо бедняжки имело выражение трудно скрываемого шока, я думала, пройдёт на следующий день, но она такой и оставалась всю ту неделю, что я её видела. Поначалу думали, у неё пневмония, но оказалось сильнейшее нервное истощение, вызванное сессией, и, по всей видимости, надвигающимся новым семестром. Больница для Сони стала одновременно и фактором стресса, но и мобилизующим моментом, поднасмотревшись на эту сторону жизни, она слегка расслабилась и перестала походить на экзотическую мышку, посаженную в стеклянную банку. Соня курила, как и большинство пневматиков, сбегали они для этого во двор, как бы в укромное место, которое отлично просматривалось из окна ординаторской, так что, можно сказать, делали это под присмотром лечащих врачей. Те присматривали и лечили — взрослые люди, однако, но вот такие, какие есть. Впрочем, в больнице 90% лежит с тем, что вызвано образом жизни.

 

Карина, лет тридцать, огромные восторженные глаза, безупречный кроваво-красный шеллак на идеальных ногтях, хозяйка парикмахерского салона, и тоже из 406-й, прямо по анекдоту про русского в закрытой комнате и два шарика — умудрилась разорить 51-ю больницу на два набора насадок для ингалятора: один она поломала (как?!), а второй потеряла (где?!) После чего, видимо, врачи решили, что пусть уже лечится дома, глядишь, верней пойдёт на поправку, тем более, что двустороннюю пневмонию ей переквалифицировали в «так себе бронхит», и она ускакала домой долечиваться, а заодно пить, курить и говорить с подружками по мобильному. Больничный, правда, оформила по самому высшему разряду. От неё осталось всем пневматикам на память это сакральное знание.

 

Накануне выписки Карины в 406-й воцарилась психологиня Ангелина. И вот тут пневматики познали, что это такое — психолог на соседней койке. Ангелину я наблюдала в столовой. Ходила она со своей посудой, больничным тарелкам для супа не доверяла, а своя у неё была презабавшейшая — суповая мисочка в виде тюльпана — то есть, вытянутая сильно вверх и довольно узкая, с вычурным краем, попадать на раздаче в такую было не просто, работница столовой эту мисочку люто ненавидела. А для компота у Ангелины была приспособлена фигурная чашка (дизайнерская, наверняка!) широченная и приземистая, с фитюлинкой сбоку, которая по задумке создателя исполняла роль ручки. Исполняла из рук вон плохо. Но Ангелина, медленно, как танкер в водах Дербента, относила за столик сперва тюльпанчик, а затем и дизайнерский горшок с компотом на донышке, второе она игнорировала.

Курпулентная, с лишним весом, псевдобрильянами огромных размеров в ушах и в леопардовом халатике, психологиня почти всегда сопровождала в столовой одну-двух из своих сопалатниц, хотя старалась пасти их на обеде всех, но девчонки по возможности эти светские рауты саботировали. Ибо Лина их нещадно коучила. Почти всем старалась привить «ощущение границ», и у неё они были, да. Тюльпанчик с плоской кружкой-монстром явно входили в проявление собственной особости. Туда же входило всегдашнее выражение на лице «не влезай, убьёт!» В столовой я общалась с Раей, и той больше нравились разговоры со мной, чем поучения Ангелины, основательно задравшие их всех ещё в палате.

 

К пятнице психологиня накалила обстановку настолько, что сперва Соня, а потом тишайшая Зульфия разбили ртутные градусники. Весь пол 406-й был в чёрных пятнах. Ангелина гневно шурша леопардом и дыша туманами тут же превращающимися в густой лондонский смог, пошла штурмовать кабинет завотделением — переведите меня в другую палату! Коммуникативные способности коуча потерпели полное фиаско, ибо пока она прорывалась в кабинет и излагала, санитарка Татьяна быстренько убрала последствия аварии, даже следа не осталось.

 

По вечерам Ангелина уходила плакаться кому-то из своих коучей-подруг. Делала она это на лестнице по телефону, совершенно не думая, что эхо там такое, на два пролёта во все стороны слышно. Так я узнала, что «это мука, мука — на врачебном обходе рассказывать все свои состояния перед этими коровами, случайными попутчиками! Я абсолютно лишена приватности! А я не могу, совсем никак не могу говорить о своём самочувствии в присутствии мелкой девчонки, татарки этой и прочих! Это так унижает меня, так унижает! Они ведь должны слышать, какие у меня успехи! а у меня, представляешь, нет успехов, я совсем не поправляюсь!»

 

В день моей выписки у Ангелины потерялась серёжка. Она подозревала всех, кто уходил, и всем нам тут же об этом сказала. Но, слава богу, брульянт в столовой нашёлся к обеду, и невинные были реабилитированы. Без извинений, но и на том спасибо. Не удивлюсь, что бизнес на почве психологических консультаций и коучинга идёт у Ангелины примерно, как и выздоровление.

 

 

ПРОЦЕДУРНАЯ МЕДСЕСТРА МАША

 

Маша страшно похожа на Веру Полозкову. Только крупнее Веры, говорит исключительно по делу и занята насущным. В ночь моего поступления в больницу она ловко и почти незаметно поставила мне катетер на боковую сторону запястья и всегда очень внимательно относилась ко всему, что было в её ведении. «Зайди в процедурный, посмотрим тут, намажем здесь» — благодаря этой заботе от неизбежных синяков и припухлостей уже почти ничего не осталось. А за гепариновую мазь — отдельное ей спасибо. Почувствовала я к ней симпатию ещё когда готовили моё переливание крови, она подходила и шептала — «нашли твою кровь!», «часа через два согреется, сразу начнём!», «голова не кружится, я могу помедленнее поставить?», «тебе руку не накрыть одеялом?»

 

Потом, когда я уже стала поживее, в поисках чем бы себя занять, я старалась помочь Маше, насколько это было в моих силах, особенно с соседками-однопалатницами.

 

Пожалуй, вся моя больничная эпопея могла бы уложиться между — установкой катетера и подарком гепариновой мази, и это всё Маша. Одетая в цивильное и уже фактически нездешняя я шла к лифту, а она привычно толкала три десятка стоек с капельницами обратно в процедурный, мы обнялись и пожелали друг другу удачи.

 

 

Часть первая и вторая: