Чуднова Ирина

Разбитная Вера появилась в четверг и заняла соседнюю со мной кровать, на которой раньше лежала Маруся. Вере 73, и она с самого первого момента рассказала нам в подробностях историю своей романтической любви вне брака с бывшим одноклассником, который, к сожалению, умер в 90-е. Мобильных тогда не было, поэтому те четыре месяца, когда он пропал (попал в больницу), а после скончался, были для неё самыми тяжёлыми. После ей передали его последнее письмо, которое всегда с ней, как и целый набор фотографий дорогих людей, которые она нам показывала по мере того, как приходило желание о ком-то из них рассказать.

Вера сочиняет стихи. Все посвящены этой любви, все написаны осенью (разными осенями), фактически романтический дневник. Ежевечерне она читала их на память, прямо глава за главой. Читала приодевшись и приосанившись, выйдя на середину палаты, с большим воодушевлением. Так что, Поэмбук был у меня фактически в реале.

Днём у Веры было менее лирическое, более шкодливое настроение, под влиянием которого она пачками рассказывала анекдоты, загадывала загадки, в основном тех же 40-х годов выпуска, что и сама. Некоторые были страшно смешные и втемные, хотя местами пошлые до крайности. Анекдот про Петьку, Анку, Василия Ивановича и трусы после знаменитого Ульяниного наезда на подвальных врачей с обвинениями в покраже её предмета нижнего белья, имел особенный успех.

В остальное время Вера гуляла в больничном дворе, кормила голубей или разгадывала километровые судоку. Попала к нам она после неудачной попытки уехать в санаторий в Пятигорск, пошла обходить врачей, а угодила с аритмией и прочими делами сердечными в 51-ю.

 

Каждое лето Вера читает стихи с эстрады в Парке Победы, и видала разную публику. Так что, её не очень-то смутила открытая ненависть училки Вари к ежевечерним поэтическим получасовкам, а особенно к дневным анекдотам. Если душа поэта, романтика и актёра желает себя выразить, уж она-то найдёт, куда просочиться.

 

В последние три дня моего пребывания стало у нас особенно людно и разнообразно, кровати стремительно заполнялись пациентами, настолько, что даже подремать днём было некогда.

 

Александру перевели из кардиологии. Одета она была безупречно. Не как все мы — кто в лес, кто по дрова, а в исключительно нежно-голубой гамме. Все её одёжки — и дневные, и ночные, и выходные, были в общем ансамбле. Кардиологи обнаружили у Саши низкий гемоглобин (ага-ага, палата анемичек приветствует вас!) и отправили на дообследование к нам. На вопрос Вари, чем отличается наша Вторая Терапия от Кардиологии, Саша обвела пространство томным взором 70-летних глаз, и выдала — «там стены сиреневые, а тут салатовые!» Варя фыркнула. Но Саша действительно воспринимает мир через цвет. Даже какие-то рекомендации врачей доходили только тогда, когда содержали что-то цветное или эстетическое. Потребитель прекрасного в чистом виде и совершенно без амбиций, она быстро подружилась с Верой, и тут же свела её с подружками с третьего этажа, они в минуту образовали некий клуб, и вместе кормили голубей и ворон у корпуса, смеясь при этом так, что до нашего четвёртого этажа долетало. Неходячая Варя скрипела зубами — «ну, взрослые же люди! уже в больнице, а ржут, как лошади, постыдились бы!»

 

Последняя, шестая кровать за два дня перед моей выпиской успела приютить двоих. И каких пациенток!

В понедельник на ней воцарилась совершенно глухая, девяностолетняя Екатерина Высокошуйская. На вопрос врача или медсестры, как её зовут, она в подробностях рассказывала этимологию своей фамилии. С невероятным достоинством и не позволяя себя прервать, а если слушатель не был достаточно терпелив, начинала сызнова. Врачи и медсёстры с лёгкой руки санитарки Танечки стали называть её Екатерина Первая. Даже совершенно бытовые моменты, как-то недержание биологических жидкостей, она оформляла высоким штилем и прекрасно коммуницировала со всеми. Приладив слуховой аппарат, Екатерина Первая Высокошуйская, брала смартфон с огромным экраном, отправляла смс, пользовалась воцапом и прочим фаршем, позвонившему было сыну велела написать ей емейл, и «не морочить потоком слов уставшие уши». В общем, остальные лет на двадцать помоложе её пациентки, пользовались телефонами с десятком предустановленных на определённую кнопку номеров родственников и не более того, а Екатерина весьма грамотно поддержала со мной разговор на тему слабой скорости мобильного интернета её провайдера, и я даже поделилась с ней траффиком. Переписка, судя по числу входящих, велась весьма оживлённая.

 

Но, поскольку анекдоты и загадки с двойным дном от Веры никто не отменял, Екатерина Первая с большим энтузиазмом включилась и в этот процесс на равных, чем сильно позлила Варю, у той аж зубы скрипели, и позабавила всех остальных школярским и трамвайным юмором времён от конца 19-го века и до НЭПА.

«Идёт старик попукивает, палочкой постукивает. Чем попукивает?» Это из самого невинного.

 

Свою болезнь Екатерина Первая отрекомендовала лечащему врачу — «ах, хроническая анемия, болезнь кисейных барышень!» — и милейшая Инна Егоровна враз осознала, что именно такие в нашей палате в основном и собрались.

 

За сутки до Екатерины Высокошуйской на этой же койке лежала Чудесная Пациентка. Её привезли вечером воскресенья по скорой с умеренной анемией, и как думали сначала, с рассеянным склерозом. Но оказалось впоследствии, что это амнезия. Отрекомендовалась она нам Анной Андреевной, но наутро оказалась всё же Мариной Ивановной. Фамилию свою не помнила. Бывшая актриса. Живёт на Арбате. Пошла в гости на вечеринку к какому-то "всем известному Николя", оказалась почему-то в лавке с алкоголем и без всего. Оттуда к нам и попала. Чудесная Марина Ивановна слабо осознавала действительность, но была великолепна в своих богемных проявлениях. Сорокового года рождения и невероятно мобильная, шустрая и резвая, она сперва повыбросила ботиночки в коридор, и они, как снаряды пролетали над головой Вари, которая, с появлением Марины Ивановны вошла в молчаливый шок и затаилась, подтянув клюку поближе к изголовью.

 

Ботиночков было всего два. Поэтому забросив их в белый свет, как в копеечку, Марина Ивановна, на тот момент ещё Анна Андреевна, надела на себя носочки, и побрела сперва по коридору, а после уехала на лифте на первый этаж, где её отловили охранники, как-то сообразили, откуда она, и доставили даму к нам. Потом она объявила, что должна готовить роль, поэтому пойдёт искать подходящее место, и ещё ей нужен венец. Я поняла, что спать особенно не придётся, потому, что у нас в туалете и во всех общественных местах открыты настежь окна, и может произойти страшный и последний бенефис, и часа полтора бродила за ней по отделению, успокаивая, отводя в палату, запрещая ей срывать с себя катетер и прочая, и прочая.

 

В какой-то момент, уже ближе к часу ночи в коридор вышла дежурная медсестра Алеся, после недолгого разговора со мной, она осознала масштаб возможных последствий, мы увлекли Чудесную Анну Андреевну в палату, отыскали её тапочки, переодели актрису в халатик, и Алеся ловко подобранным снотворным положила конец репетиции.

 

Утро и день принесли некоторый рецидив вчерашнего, осознавшая себя уже Мариной Ивановной, актриса, сидела на столе, свесив ножки в носочках, ела овсяную кашу и пыталась избавиться от катетера, сдёргивая пластырь зубами (руки были заняты), но тут пришёл доктор Равиль Марселевич и санитар Миша, Марину Ивановну решено было перевести в реанимацию, её усадили на каталку, и даже театральное — «но мой калорийный завтрак, моя каша!» не остановило эскулапов.

 

Как позже оказалось, Марину Ивановну практически в родном дворе стукнули чем-то по голове и отволокли в кусты, где она пролежала какое-то время, после работник лавки, торгующей алкоголем случайно обнаружил её там, забрал в магазин и вызвал скорую. Как-то у неё сложится дальше?

 

 

Для тех, кому ещё не надоела моя сага, завтра будет третья, заключительная часть.

 

Части первая и третья: