Колос Николай

СОБАКА УПОЛНОМОЧЕННОГО

Рассказ из серии «Судьбы»

 

Когда пятилетний Саша открыл глаза, то кроме субстанции похожей на белое молоко вокруг, ничего не увидел. «Субстанция» глушила всё. Тишина была такая, что давила, отбирала слух, зрение, обоняние и, казалось, само существование. Впереди и по бокам белизна окружила Сашу как кокон, назад он оглянуться боялся, и казалось, что тёмная белизна спеленала его и обездвижила. Была ночь и было очень страшно. Но он пересилил страх, и шевельнул пальцами рук – поддаются. Потом, следующим мгновением очень робко, но уже чуть посмелей протянул руку вперёд. Рука беспрепятственно пробила молочный элексир, и потерялась из виду. Исчезла. Инстинктивный страх, без участия рассудка заставил руку дернуть назад. Он ухватил ладонью другой руки вернувшуюся руку. Она оказалось целой и чувствительной к прикосновению другой руки. Саша чуть успокоился, однако весь дрожал. Кажется дрожал больше от того, что пелена расступиться и он будет виден со всех сторон, пока в непонятом для него мире. Наконец, он сообразил, что белая пелена – просто туман. А сообразив, он благодарил по своему туману, что закрыл, спрятал его от всего мира. Однако Саша знал, что туман рассеется и он, маленький мальчик, будет виден со всех сторон в этом огромном, и сейчас для него не приветливом мире. Следующим мгновением в его сознании возник вопрос где дед? Он вспомнил, что на деда напало что-то огромное и дед отбросил Сашу в строну. Саша похолодел – вдруг деда уже нет! Он очень робко попробовал позвать его. Сначала очень тихо, почти шёпотом спросил

– Дед, где ты? – Звук запутался в пугающей белизне, казалось – никуда не ушёл, а лишь залепил уши, глаза и лицо. Потом он крикнул чуть громче, опять – ничего. Наконец во весь голос –

– Дед, мне страшно! – Его истерический голос, как что-то прорвал. Вокруг всё зашаталось, закружилось! Туман как прохудился, открылся глубокими тёмными провалами, зашатался и начал двигаться шарами, кругами, бесформенными обрывками. Так продолжалась минута недоумения и страха. Но пространство быстро стабилизировалось, и вновь всё затянулось белой пеленой. Детский организм от неожиданного видения истощился, и защитная природная реакция вновь вырубила сознание. Саша провалился из тишины в гул приятного зуммера. Он уснул, или просто забылся. Это забытьё сработало уже второй раз.

Первый раз он забылся, когда они с дедом приблизились к опушке леса перед вечером насобирать грибов и им навстречу из леса выскочил страшный зверь,

Дед крикнул: «Волк»! – со всей силы отшвырнул Сашу в сторону. Саша увидел, или ему показалась страшная, сверкающая пасть зверя. То ли от ушиба, то ли от страха потерял сознание. Пришёл в себя, всё вспомнил, и вновь из-за чрезвычайной ситуации погрузился в забытьё.

Когда открыл глаза, уже тумана не было. Какими то косыми лучами Солнце освещало огромные стволы сосен. Они показались гигантами и были почти перед глазами. Вчера, если то было вчера, они были далёкими, в основном тёмными, а сейчас как разбавленные чем - то белым. Рядом полусогнутая стояла бабушка и приговаривала –

– Горе ты моё горемычное! Старый пень потащил тебя в лес. Чуть не погубил дитя. – У Саши отлегло от души и он улыбнулся. Рядом сидел дед в разорванной рубашке. На груди через её лохмотья виднелся тёмно коричневый шрам запёкшейся крови. Один рукав холщовой рубашки висел оборванный, а обнажившаяся рука вся изобиловала коричневыми засохшими кровавыми царапинами. Старая бабушка обратилась к нему –

– Ты сможешь сам идти, или сбегать в деревню мужиков позвать? – Здесь же рядом. – Дед пока ничего не ответил. Думал.

Мужиков не нужно было звать. Они нашлись сами. Как будьто услышав беспокойство пожилой женщины, к ним приближались двое ещё не старых мужчин. Один в рубашке и портках из домотканого конопляного не отбеленного серовато-коричневого полотна, и босой. Другой в милицейской форме, в кирзовых ботинках с обмотками и с наганом на поясе. Это были два брата. Поговаривали, что один, из них, вступил в милицию из-за того, что во всей родни морда была в пушку. На ту пору «морда в пушку», означало, что семья имела крепкое хозяйство и ещё кое что для личного обогащения. У трёх братьев, кроме рогатой скотины и лошадей, да хорошего клина земли, имелась ещё маслобойня. А это уже тянуло на многое и пахло Сибирью. Но братья были вёрткие. Как только партия большевиков разгромила НЭП, а непманов стали посылать под конвоем туда, где Макар телят не пас, братья срочно сделали между собой сходку и решили, что хозяйство всё равно отберут, а их в товарняках – тю-тю, и ... поминай как звали! Поэтому они всё своё хозяйство добровольно предложили новой власти, а сами переместились в маленький сарайчик. Новая власть оценила их жест и ещё в пример поставила для остальных. Братья остались без ничего, за то сохранили свои жизни. А это «ничего», в их время было больше чем всё! Ведь лет через пять каждый построил себе хату. Новой власти политический кульбит братьев понравился, да так, что одного из братьев, как сознательного члена нового общественного строя ... даже в милицию приняли. Однако новая власть, хоть и приласкала одного из братьев, и других не трогала но глубокую зарубку в душах братьев оставила.

Два, из них, и подошли к нашей троице. Милицейский чин напустил на себя важности и спросил:

– И что здесь происходит? – Напуганные дед с бабкой молчали … – Т-а-а-к ... – продолжил пугать милиционер – что это ты дед весь в запекшейся крови, с кем дрался? – Дед молчал а бабка сказала –

– Волк напал на них, дед еле отбился. А сейчас мы домой собираемся.

– Подождите домой! Успеете … если что … если выясним ... Какой волк? – Вроде волков в нашем лесу не водится. – Бабка показала пальцем на мёртвого зверя, что лежал в траве, поэтому сразу и не заметили.

Милиционер медленной, важной, милицейской походкой направился к несчастному трупу, недавно почившего зверя, а брат его остался стоять. Помолчал немного и сказал:

– Не трусь, дед – мы свои. Твою историю знаем. Ты только помалкивай, да на старости лет дыши в две дырочки, тогда и внука вырастишь.

– Э! Влас! – Крикнул милиционер, – подойди сюда. – Ты узнаёшь чей это волкодав?

– Кажется да! – Ответил Влас, подойдя и рассматривая мёртвого зверя. Потом крикнул – Да это же пёс белоцерковского оперуполномоченного, что приехал погостить к своим родным. Ну дед попал! Это же дед его укокошил. Что будет, что будет?

– Да ничего не будет – ответил милиционер. – Эй дед! Подойди сюда, если сможешь – Дед кряхтя встал и подошёл. – Загубил ты собачку, а заодно и себя, дед. Месть за расстрелянного сына с невесткой … так значит? – Дед вздрогнул. – Мы свидетели. Всё расскажем. Пойдёшь следом за сыном! – Дед молчал, только его охватила дрожь.

– Ладно дед. Не дрейф, разберёмся. Но тебе придётся потрудиться пока не расстрелянный. Бери собачку за ноги и перетащи вон в тот ров. В то пересохшее русло речки «Гнилой Тыкич». Да прикрой осокой. Скоро пойдут дожди и заполнять русло реки водой. В нём твоё спасение … в дожде. – Подошла бабушка для подмоги.

– Уж больно псина на волка похожая … и напала … за внука беспокоился – ответил дед – малец ведь ...

– Ладно, не трать время, сюда скоро придут люди на осенний сенокос. Чтоб без свидетелей. Мы подождём. У деда отлегло от сердца и он с недоверием посмотрел на милиционера.

– Торопись дед!.. – Сказал тот ...

Через два часа бабушка уже поставила в печь картошку в мундирах, чтоб накормить увеличившуюся семью. Дед с внуком пришли недели две назад из соседней деревни. Дед смотрел на бабушку вопросительно. «Не бежать ли ему из деревни куда глаза глядят»?

– Нет, успокойся. Я этих братьев знаю. Тем более третьего застрелили большевики в пьяной драке, да ещё и благодарность получили. – Считай они наши, деревенские ...

Все трое ели картошку с чёрным хлебом и луком, обильно его посыпая солью.

Их внука я встречал уже двадцатипятилетним мужчиной. Выжил, всё таки ...

– Да помню я всё. – Говорил он. – Дед умер когда мне было пятнадцать лет. На счёт милиционера с его братом спасших деда, сейчас я ничего не знаю. Поговаривали, что они сбежали где то в район Турсиба, когда припекло … потом их растворила война. – Служили братья новой власти исправно, но по своему. По своему наверно любили и не любили её. И помогали, и вредили ей. Не переставала давить их жаба за утраченное былое благополучие. Никуда не ушла та жаба. Породнилась с ними.

– Эта жаба и спасла моего деда … а с ним и меня – рассказывал юноша. –

А говорят, что только Любовь имеет благодатный огонь … Кому как ...