Андрей Мансветов

Произвольная рефлексия по роману Алексея Иванова «Вегетация»

 

За месяцы, прошедшие с выхода в бумаге и аудио нового романа Алексея Иванова «Вегетация», появилась масса критических, диванно-критических, блоггерских и прочих (имя им легион) отзывов на этот текст. Хвалительных — «Ах, бестселлер!», ругательных — «Мат! Чернуха!», снисходительных — «Что-то автор недокрутил…» и так далее, по — «Не читал, но не одобряю» включительно. Просматривая их до знакомства с книгой, можно вольно выбирать, к какому лагерю примкнуть. А после — даже не хочется кинуться в полемику, поскольку сам роман ставит передо мной-читателем куда более интересную задачу. Будто бы ковш живого экскаватора-харвестера черпнул богатейший культурный слой, наполненный именами, культурными и этическими концепциями, параллелями, аллюзиями и ассоциациями. И такой открывается «сад расходящихся тропок», что не знаешь, по какой и двинуться.

Конечно, можно сразу же отбросить кажущееся сходство «Вегетации» с бесконечной беллетристикой «Вселенной S.T.A.L.K.E.R.» и ей подобных, проигнорировать ярлыки «технопанк» и «квест» — те, кому интересно это, прекрасно разберутся и сами.

Но двинуться то куда? Зачем мне нужна «дорога на Ямантау», если мы еще со времен «Волшебника изумрудного города» точно знаем, что в конце пути не будет никакого волшебства, однозначных ответов на вопросы и безоговорочных побед. Особенно у Иванова, который, свободно используя практики и шаблоны жанровых литератур, никогда не идет на поводу. Не будет ни катарсиса, ни облегчения, ни заслуженной награды.

За это же, кстати, в свое время я обижался на Стругацких. Особенно когда открыл, что любимый «Полдень» – роман не о светлом будущем, а о том, что даже в самом светлом и безоблачном — героям не место.

Теперь вот Иванов, в чьем новом мире, мире романа «Вегетация», не место уже не только героям, а и, собственно, людям. Не новая, само собой, история. Оглядываясь назад, сразу можно вспомнить «Город» Клиффорда Саймака, «Солярис» Лема (и отдельно Тарковского), «Улитку на склоне» и «Волны гасят ветер» Стругацких и их же «Гадких лебедей». Кроме этих, довольно очевидных ссылок, мне в «Вегетации» увиделись и совершенно эсхатологические «Дорога никуда» Александра Грина, «Москва-Петушки» Венечки Ерофеева и, отдельной строкой, «Дожить до рассвета» Василя Быкова.

А вот упоминаемая в сетевом обсуждении «Вегетации» постапокалиптика, вроде американского «Мэдмакса» и английского «Дня триффидов» почему-то не проассоциировалась и не вспомнилась совершенно. Наверное, потому, что во всей этой пост- есть хоть маленькая, но надежд на возрождение, на «мы наш, мы новый мир построим», потому что уже выжили. Видится, что это не гуманистическое предвидение и надежда, а антропоцентрическое самодовольство.

Умные же фантасты, которым «по долгу службы» положено заглядывать вперед, говорят — не построим. И тут в ряд к уже перечисленным произведениям просится Азимов с его фундаментальным «Основанием».

Нет, не построим, с такими людьми нечего и незачем строить — доказывает теперь Иванов с первых страниц романа, на которых центральный (главный сказать не получается) персонаж ради обладания женщиной решает убить соперника. Не вступить в борьбу — понимает собственную неконкурентоспособность, не украсть саму женщину, нет, просто убить. Не поверяя собой сверхидею, тварь ли я дрожащая, как Раскольников, расплатившийся, кстати, в дальнейшем за свое убийство сполна. Нет. Просто убить и спокойно жить дальше, среди других, таких же.

И вот, начав с этого, автор на протяжении всего романа умело формирует у нас недоверие, неприязнь, несочуствие всем описанным в тексте людям. Через обсценную лексику, поведение, описание внешностей Иванов создает убедительную иллюзию чернушной достоверности. И одного за другим убивает любого, кто хоть немного поднимается гуманистически над общим уровнем.

За исходник антуража мира берется знакомый ровесникам писателя социальный апокалипсис и постапокалипсис девяностых. Остальные, кто не застал, могут ориентироваться на контент популярных в последние годы фильмов и сериалов про «светлое прошлое», таких как «Слово пацана», «Лихие» и тому подобное.

Выполнив эту задачу Иванов начинает погружать читателя во вселенную «Вегетации», мир, где каждому угрожает «излучение», где «Гринпис» (после анархоэкологов и Греты Тумберг в это верится легко и охотно) — запрещенная террористическая организация, где доступный взгляду человеческий персонал низведен до придатка китайской топливодобывающей промышленности.

А никакой другой нет. И никакого другого законного способа жизни тоже (если и есть, то в местах неизвестных и удаленных). Зато с топливом хорошо. Его можно элементарно начерпать из почти любой лесной лужи.

Лес — главное. Лес, в котором легко опознаются черты и непостижимого разумного океана Соляриса, и «Зоны» из «Пикника на обочине», и, главным образом, Леса из «Улитки на склоне», хотя на первый взгляд – он, лес, все тот же, привычный нам, изначальный.

Просто он перестал быть пассивной «окружающей средой».

В лесу Иванова есть нечто «живое», что превращает человеческие машины-автоматы в «чумоходы», людей в «бродяг», «ведьм», «клумбарей». Живое, на котором паразитирует «западная технологическая цивилизация». Это, конечно не «прыгающие деревья» и прочая активная биология «Улитки». Но мертвые оживают. Кандид-Молчун у Стругацких и Харлей-Митя у Иванова. Топливо-бризол в «Вегетации» и «закваска» в «Улитке».

Да, «Чумоходы» селератного леса в отличие от «мертвяков» не воруют человеческих женщин. Но это только оттого что «растительному» будущему, придуманного Ивановым мира, совершенно не нужно божественное начало, на которое еще уповают Стругацкие. Лес Иванова уже (возможно, и всегда) готов не разрушать «до основанья, а затем», а интегрировать в самое-себя и людей, и машины, но ему еще очень далеко до самоосознания.

В отличие от леса «Улитки» — «Я вижу, вы там впали в распутство с вашими мертвыми вещами на ваших Белых Скалах. Вы вырождаетесь. Я уже давно заметила, что вы потеряли умение видеть» — он не выносит приговор. Ему все равно. Автор «Вегетации» подробно иллюстрирует этот тезис.

Возможно, это более точно в историческом и биологическом смысле, хотя для нас, людей, целое мгновение Брахмы мнивших себя венцом всего, более обидно.

Интеграция, правда, тоже обидна, поскольку все «бродяги» рано или поздно неизбежно повторяют «подвиг лесопроходца Селивана» (сюжетный момент в «Улитке», где рекомый лесопроходец превращается в прыгающее дерево).

Все равно ли автору? Тому самому, что в предшествующей «Вегетации» книге «Бронепароходы» положил большую часть заслуживающего сочувствие народа?

А вот тут — нет. Иванов пытается, действительно пытается внедрить в гибнущий человеческий мир эмиссара мира нового — Митю, составленного из того самого «живого», что делает чумоходы чумоходами, а деревья вожаками, памяти некоего (о нем мы практически ничего и не узнаем) «городского» биолога, тела чувствующего «вожаков» «бродяги» Харлея, внешности убийцы Харлея — Сереги, который признает в Мите брата.

Кстати, «брат» — единственная (вспоминаем одноименные фильмы Бодрова старшего с Бодровым младшем в главной роли) отечественная мифологическая фигура рубежа безвременья девяностых и нового мира. Конечно, он здесь не тот «хороший» убийца с любовью к русскому року и инфантильными представлениями о добре и зле. Он ровно то, из чего слепили — на всем протяжении недлинного пути от самоосознания до возвращения в первичный бульон — я не говорю (и автор, кстати, не говорит) гибели, поскольку мир леса бессмертен по определению.

Поэтому Митя не Маугли, который: «Напущу я на вас неотвязные лозы, / и род нечестивый ваш Джунгли сметут» (Киплинг), и даже не главный герой «Улитки» Перец, цитирующий это. Перец — герой ищущий. Слабый, беспомощный, не способный ни на что повлиять, но умеющий в пику героям «Вегетации» подняться и над собой, и над доступным его взору бессмысленным и беспощадным человечеством.

Перец Стругацких — это не герой, а автор «Вегетации». И реально живущий в физическом мире писатель Алексей Иванов, от романа к роману пытающийся разгадывать загаданного Лермонтовым неоднозначного «нехорошего», если глядеть с шестка школярской этики, «Героя нашего времени»; и наблюдаемый (ощущаемый) нами внутри текста повествователь, которому вполне можно приписать прямую речь упомянутого выше героя А. и Б.: «Я вот с людьми прямо-таки пропадаю. Я с людьми ничего не понимаю. Я между прочим, поэтому и о лесе мечтать начал. Но теперь я вижу, что в лесу не легче».

Легче станет только если исключить из уравнения вселенной антропоцентрический «прибор», впрочем, эту задачку не сумели решить ни Саймак (робот Дженкинс отправляет последних людей за пределы мира, оставляя мир безгрешным Псам), ни Лем, стирающий потоком нейтрино человеческую матрицу из памяти Океана, ни Стругацкие, так и не нашедшие Терапевта и с Гомеостатическим мирозданием договориться не сумевшие.

А меня вот на данный момент греет мысль, что поиски Иванова отнюдь не закончены. Это дает надежду живущим в мире, где, то ли была война, то ли нет, и мы ее то ли выиграли, то ли проиграли.

Маленькую надежду, ведь единство человечества, в которое еще верили авторы «Полдня», Иванову, наблюдающему очередной виток человеческой внутривидовой ксенофобии, представляется маловероятным. Ведь у нас как — враг становится врагом всего-то потому, «что у них есть, а у нас нет!».

Волей-неволей вслед за Кристобалем Хозеевичем из «Понедельник начинается в субботу» задашься вопросом: «Нужны ли мы нам?»