Ларионов Михаил

Белла Ахатовна Ахмадулина.

День памяти.

 

Белла (Изабелла) Ахатовна Ахмадулина (1937–2010) входит в число самых значительных русских поэтов второй половины XX века.

Писать стихи начала в детстве. После школы работала внештатным корреспондентом газеты «Метростроевец».

В 1956 году Ахмадулина поступила в Литературный институт имени Горького. Непривычная волнующая интонация ее стихов сделала поэтессу известной за пределами института. Вместе с Вознесенским, Евтушенко, Рождественским и Окуджавой Ахмадулина оказалась на гребне поэтической волны в конце пятидесятых – именно эта пятерка и стала олицетворением новой советской поэзии.

 

Когда в конце шестидесятых единство «эстрадных поэтов» распалось, Ахмадулина выбрала позицию отстранения, поэтического отшельничества.

В 1979 году она участвовала в создании неподцензурного литературного альманаха «Метрополь», не раз высказывалась в поддержку Андрея Сахарова, Льва Копелева, Георгия Владимова, Владимира Войновича.

Диссидентство поэтессы не осталось незамеченным: с 1977-го по 1987-й годы у Ахмадулиной вышла лишь одна книга.

В 1989 году поэтесса стала лауреатом Государственной премии СССР.

В последние годы Ахмадулина, жившая в Переделкине с мужем Борисом Мессерером, тяжело болела, почти не писала. Умерла на 74-м году жизни, 29 ноября 2010 года.

________________

из интернета

 

 

_________________

 

***

Быть по сему: оставьте мне

закат вот этот закалужский,

и этот лютик золотушный,

и этот город захолустный

пучины схлынувшей на дне.

 

Нам преподносит известняк,

придавший местности осанки,

стихии внятные останки,

и как бы у её изнанки

мы все нечаянно в гостях.

 

В блеск перламутровых корост

тысячелетия рядились,

и жабры жадные трудились,

и обитала нелюдимость

вот здесь, где площадь и киоск.

 

Не потому ли на Оке

иные бытия расценки,

что все мы сведущи в рецепте:

как, коротая век в райцентре,

быть с вечностью накоротке.

Мы одиноки меж людьми.

Надменно наше захуданье.

 

Вы – в этом времени, мы – дале.

Мы утонули в мирозданье

давно, до Ноевой ладьи.

 

 

***

Влечёт меня старинный слог.

Есть обаянье в древней речи.

Она бывает наших слов

и современнее и резче.

 

Вскричать: «Полцарства за коня!» –

какая вспыльчивость и щедрость!

Но снизойдёт и на меня

последнего задора тщетность.

 

Когда-нибудь очнусь во мгле,

навеки проиграв сраженье,

и вот придёт на память мне

безумца древнего решенье.

 

О, что полцарства для меня!

Дитя, наученное веком,

возьму коня, отдам коня

за полмгновенья с человеком,

 

любимым мною. Бог с тобой,

о конь мой, конь мой,

конь ретивый.

Я безвозмездно повод твой

ослаблю – и табун родимый

 

нагонишь ты, нагонишь там,

в степи пустой и порыжелой.

А мне наскучил тарарам

этих побед и поражений.

 

Мне жаль коня! Мне жаль любви!

И на манер средневековый

ложится под ноги мои

лишь след, оставленный подковой.

 

 

ЦИРК

 

Парам-пара, забыть пора

Все наши ссоры и придирки,

Мы все добры, как детвора,

Мы все дружны, пока мы в цирке.

 

Ах, как умен вот этот слон,

Как чудеса неотвратимы,

Цирк любит нас, он в нас влюблен,

Пока мы в цирке - мы любимы.

 

Недаром купол так высок,

Здесь столько блеска, столько риска,

И свой прозрачный голосок

Дарует вам одна артистка.

 

Но все пройдет, увы-увы,

И будет только то, что будет,

Забудете артистку вы,

Зато она вас не забудет,

Забудете артистку вы,

Зато она вас не забудет.

 

Да, все пройдет, увы-увы,

И будет только то, что будет,

Забудете артистку вы,

Зато она вас не забудет,

Забудете артистку вы,

Зато она вас не забудет.

 

 

***

Бьют часы, возвестившие осень:

тяжелее, чем в прошлом году,

ударяется яблоко оземь –

столько раз, сколько яблок в саду.

 

Этой музыкой, внятной и важной,

кто твердит, что часы не стоят?

Совершает поступок отважный,

но как будто бездействует сад.

 

Всё заметней в природе печальной

выраженье любви и родства,

словно ты – не свидетель случайный,

а виновник её торжества.