klokovsky

Первым делом надо сказать, что, хотя данное церковное песнопение и принято называть кондаком, но на самом деле это "всего лишь" малая его часть, а именно - вводная, и называется она проимий. За этим проимием следует ещë 24 (!) великолепных стиха, которые называются икосами. И вот всë это вместе, проимий и 24 икоса, и является кондаком. В итоге получается довольно крупная и сложная стихотворная форма.

 

В церкви это произведение как правило поëтся, поэтому может возникнуть вопрос: а не песня ли это? Ответ: это и стих, и песнопение. В так называемой светской поэзии существует достаточно чëткое разделение на собственно стихотворные тексты и песенные. Не случайно поэт-песенник выделился в отдельную профессию. В церкви такого разделения нет, поскольку слово и смысл здесь играют ведущую роль а пение - подчинëнную. Следствием этого является то, что ритм текста при чтении совпадает с ритмом песнопения практически полностью.

 

Все мы знаем, как сильно разнится восприятие текста отдельно от песни, для которой он написан. Достаточно хотя бы прочесть несколько текстов Высоцкого. Хоть их и издавали отдельными книгами, и сам Высоцкий настаивал, что он - поэт, любому очевидно, что рождались его произведения как неразрывное единство музыки и слов, и отдельно от музыки никто их ни слушать, ни исполнять не будет. С церковными песнопениями такого не бывает.

 

Как видно из разбора рождественского кондака, это вполне самостоятельное поэтическое и богословское произведение. Тончайшее богословие и поэзия выступают здесь в неразрывном (выражаясь изящнее, синкретическом) единстве. Это не зарифмованное богословие, которое, наверное, воспринималось бы как плоская агитка, а поэтическое богословие или богословствующая поэзия. Мы непосредственно ощущаем, что богословие и поэзия здесь - это единое целое, и рождались они вместе и одновременно через дух и душу поэта.

 

То же самое можно сказать и об иконописи - богословии в красках. И поэт, и иконописец при создании своих произведений имеют дело с символами. Их искусство глубоко символично. Иконописец использует в качестве символов формы и краски. Поэт же - слова, вернее, слова, которые в их смысловом, звуковом и грамматическом единстве становятся символом, Словом. В этом Слове прослеживается чëткое иерархическое единство, во главе которого богословский смысл, которому подчиняется поэзия. Им же, в свою очередь, подчиняется мелодия песнопения. Единство это не авторитарного характера а симфонического, при котором все три элемента произведения согласны друг с другом, созвучны друг другу и подчиняются друг другу свободно, не без самоограничения, но в то же время, как ни странно это может звучать, и без какого-либо ущерба для себя, наоборот, с пользой. Мы видим удивительный парадокс. Иерархия предполагает подчинение, которое, в свою очередь, предполагает отказ от чего-то, ограничение свободы. Но здесь мы видим свободное подчинение и самоограничение, от которого выигрывают все: и богословие, и поэзия, и музыка. Здесь свобода и иерархия примиряются и помогают друг другу в их симфоническом единстве.

 

Допишу потом)