Скаредов Алексей

Очень любил в детстве слушать эту пластиночку - была в ней какая-то магия. В музыке, конечно, я тогда ничего не смыслил, но магия слова в ней была точно. Я был тогда абсолютно уверен, что этот миньон посвящён чилийскому барду Виктору Харе. Как выяснилось - ошибался, но не очень. Название пластинки даёт простор для интерпретаций.

 

Вот что говорит по этому поводу Википедия:

 

В 1978 году Тухманов подготовил миньон — «Памяти гитариста. Памяти поэта» (имелись ввиду Джими Хендрикс и Семён Кирсанов соответственно) — с двумя песнями, своего рода продолжение диска «По волне моей памяти», только на этот раз на стихи современных поэтов Роберта Рождественского и Андрея Вознесенского. Ритм-секция была та же, что и на предыдущем диске, а вокал записал Александр Евдокимов.

 

Оригинальным для того времени был внешний вид конверта пластинки: чисто белый с названием, небольшим рисунком в центре и мелкой подписью «Тухманов» в нижнем правом углу. И уж совсем необычайным было то, что на обороте конверта были тиснуты слова песен - большая редкость на советских пластинках. Поэтому я привожу их и здесь:

 

ПАМЯТИ ГИТАРИСТА

(Роберт Рождественский)

 

Кафе называлось,

как странная птица, -

"Фламенго".

Оно не хвалилось огнями,

оно не шумело.

Курило кафе

и холодную воду

глотало...

Была в нем гитара.

Взъерошенный парень

сидел на малюсенькой сцене.

Он был непричёсан, как лес,

неуютен, как цепи.

Но в звоне гитары

серебряно слышались трубы, -

с таким торжеством

он швырял свои пальцы

на струны!

Глаза закрывал

и покачивался полузабыто...

В гитаре была то ночная дорога,

то битва,

то злая веселость,

а то

колыбельная песня.

Гитара металась

В ней слышалось то нетерпенье,

то шелест волны,

то орлиный

рассерженный клекот,

зубов холодок

и дрожанье плечей

оголенных.

Задумчивый свет

и начало

тяжелого ритма...

Гитара

смеялась!

Со мной гитара

говорила.

Четыре оркестра она бы

смогла переспорить...

Кафе называлось,

как чья-то старинная повесть, -

"Фламенго".

Все так же

дымило кафе

и в пространстве витало...

А парень

окончил играть

и погладил гитару.

Уже незнакомый,

уже от всего

отрешенный, -

от столика к столику

робкой походкой

пошел он.

Он шел,

как идут по стеклу, -

осторожно и смутно.

И звякали деньги.

И он улыбался чему-то.

И, всех обойдя,

к закопченной стене притулился...

Я помню,

я помню все время

того гитариста!

Я чувствую собственной кожей,

как медленно-медленно

в прокуренном напрочь кафе

под названьем "Фламенго"

на маленькой сцене

я сам коченею от боли.

Гитара

смеялась!

Со мной гитара

говорила.

Четыре оркестра она бы

смогла переспорить...

Кафе называлось,

как чья-то старинная повесть, -

"Фламенго".

 

 

ПАМЯТИ ПОЭТА

(Андрей Вознесенский)

 

Прощайте, поэт, прощайте.

К Вам двери не отворить.

Уже ни стихом, ни сагою

Оттуда не возвратить.

 

Почетные караулы

У входа в нездешний гул

Ждут очереди понуро,

в глазах у них: «Караул!»

 

Пьерошка в одежде ёлочной,

Прислушиваясь к строфе,

Серябрянейший, как перышко,

Просиживал в кафе.

 

Один, как всегда, без дела,

На деле же — весь из мук,

Почти что уже без тела

Мучительнейший звук.

 

Нам виделось кватроченто,

И как он, искусник, смел…

А было — кровотеченье

Из горла, когда он пел!

 

Маэстро великолепный,

Стриженный как школяр.

Невыплаканная флейта

В красный легла футляр.