Khelga

Финиш. Перебираю лето. Понимаю, что его почти не было - но в нём был подлинный июльский Креститель от да Винчи. Наверное, Иоанн - лучшее, что произошло со мной за три быстрых нервозных месяца.

 

Заметка фейсбучная, пусть и здесь останется.

***

 

От Рас-эль-Хаймы до Абу-Даби — три дефиса, одно тире и двести пятьдесят километров. Таксист за туда-обратно ломит те же двести пятьдесят — долларов. Получается пятьдесят центов за километр. Вроде ничего особенного. Но итоговая сумма, помноженная на сорокаградусный Цельсий (торговаться, в изнеможении обмахиваясь соломенными шляпами, приходится на стоянке отеля) — итоговая сумма категорически неприемлема.

 

Я не умею. Мне проще согласиться и нырнуть в кондиционер. Но семитская кровь моей спутницы бурлит и вскипает на жаре. Спутница сбивает до ста пятидесяти и до новой Тойоты вместо старого Мерса.

 

Сахарную сияющую мечеть, ради которой нормальные люди тащатся в Абу-Даби, закрыли на несколько дней — у шейха помер брат, спровоцировав траурные мероприятия. Экскурсии (автобус, гид, суета сует) отменили. Но Лувр, ради которого планировали потащиться мы, ненормальные, оказался вне мероприятий.

 

В Эмиратах есть Лувр. Наверное, в амбициозных Эмиратах не могло не возникнуть Лувра. Здание арабского побратима, спроектированное знаменитым французом Жаном Нувелем, обошлось арабам в шестьсот миллионов евро; за ассоативность названия и за ссуды на искусство было отстёгнуто в два раза больше шестисот. Дорого-богато, но не суть.

 

В арабском Лувре нынче дают Иоанна Крестителя от Леонардо да Винчи. Джоконду мне довелось видеть в Лувре французском энное количество лет назад. И с тех пор меня не оставляла мысль: не торкнуло Джокондой — непременно торкнет Иоанном.

 

Мой путь к Крестителю пролегал через четыре эмирата. Помимо долларов, пришлось расстаться с яблоком — в районе Анджмана путь Тойоте преградили верблюды, пасшиеся на шоссе как Саши из поговорки. Водитель тормознул. В боковое стекло полезла плюшевая печальная морда с колоссальными мухаммедовыми ресницами. Противиться ресницам было решительно невозможно. Я порылась в рюкзаке и открыла окно (в кондиционированное нутро Тойоты потёк тяжёлый жар, Катька заверещала, что умирает и желает быть похороненной вместе с этим двугорбым дромадером... с двугорбым рэкетиром). Я заворожённо протянула рэкетиру яблоко. Он деликатно — не откусив ни одного пальца! — снял дань с моей ладони.

Я выдохнула, закрыла окно и набросилась на умирающую Катьку, которая и не подумала сфотографировать трогательный момент нашей с верблюдом приязни. Катя округлила глаза:

 

— Едем в знаменитый музэй. Смотреть на Леонардо и на Мурильо. И на кого ещё там?

 

— На малых голландцев, — мрачно напомнила я.

 

— Да. Так какого хрена я должна фотографировать вместо малых голландцев арабских верблюдов?!

 

Я щёлкнула удаляющиеся верблюжьи жопы и заткнулась до Дубая, который мы проезжали с изнаночной, нетуристической стороны — но он, серебристый, золотистый, кричащий о богатстве, не оставивший отпечатка в душе город... всё равно был любопытен скалами небоскрёбов и реками автострад.

В Абу-Даби были те же скалы и реки — и высокое белёсое небо, в которое, казалось, летел светлый луврский НЛО. Вдохновлённый не то Мединой, не то Звёздными войнами Нувель определённо постарался.

 

Потом была бестолковая толкотня с билетами (в отеле нас ввели в заблуждение, что музейная касса принимает доллары) — и невнимательный кросс вдоль/поперёк музейных залов (Рамзес, Афина, Тора... очень, очень интересно, но позже, позже, во круге втором!)

 

Что сказать об Иоанне? Я физически не могла отойти от него минут сорок. Это было как первый интим с человеком, которого давно хочешь, - воздух, глубина, спонтанная, но точная плавность переходов, сладость, горечь, насмешка в углах губ. Сфумато.

 

Говорят, Леонардо писал Иоанна Крестителя со своего любовника — сына виноградаря, ленивца и красавца Джана Джакомо Капротти по прозвищу Дьяволёнок. Я (о да, уже после восхищения Сезанном, Ренуаром, Моне, Пикассо etc) простояв у Крестителя ещё полчаса) — поверила. Не в бога. В песню Битлз.

 

Покинув Лувр, мы купили в уличном фургончике два мороженых. Лучезарный афроамериканец не дал сдачи с купюры в сто дирхам. Но даже расчётливой Екатерине Львовне было пофиг.

 

Наверное, афроамериканец находился в тайном сговоре с Джакомо Капротти.

 

Я почти не помню обратный путь в отель. Помню, как полыхнула дивной иллюминацией какая-то мечеть. А больше ничего и не помню.

 

Душной ночью мы сидели на берегу Персидского залива и пили белое вино из олл инклюзива. Славянка и еврейка. И маячил заполошный охранник сложной национальности, с рацией и фонарём — на заднем плане. И плыл полунощный верблюд смутным облаком цвета кэмэл — на линии горизонта. Дьявол нас побери.