I

 

Бабка выползла откуда-то из-под придорожных кустов, поставила на землю красное ведёрко и попыталась разогнуть поясницу. Если бы не ведёрко, она бы так и слилась с пыльной зеленью. Но Ольга её заметила.

— Владимир Васильевич, может остановимся, подвезём?

— Эй, бабуль, вы часом не в Караевку? — Владимир Васильевич остановил машину и опустил стекло.

— В Караевку, в Караевку, — закивала бабка. И без лишних церемоний, не дожидаясь приглашения, полезла в машину.

— Оленька, помоги открыть дверь, — Серж на переднем сиденье поймал Ольгин взгляд в зеркало и слегка прищурился.

Бабку устроили с комфортом. Красное ведёрко полное земляники Ольга поставила себе в ноги. Ещё опрокинется на кочках грунтовки, и все эти сочные бусины рассыплются по салону. Владимир Васильевич не обрадуется.

Наверно, в глазах бабки они втроём представляли странную компанию: два пожилых мужчины и Ольга. Просто девочка в ожидании «тридцатки», которая, по словам всех окружающих, «не за горами». «Тридцатка» должна была пугать, но почему-то оставляла равнодушной.

— Целое утро в поле, не разгибаясь. Это Господь мне вас послал! А то как бы до дому телепалась, чёрт знает…

— Что потом будете делать из ягод? — Серж даже повернулся, чтобы получше её разглядеть.

Такие бабки ему были в новинку. Это тебе не городские старушки, которые кое-где остались ещё по дворам около «хрущёвок», но в большинстве своём ушли следом за временем, собрав с дворовых столиков карты, бочонки лото, сплетни о молодёжи из соседнего подъезда. А эта бабка была ещё более экзотична — деревенская. Самая русская изо всех русских, кого Сержу когда-либо придётся увидеть.

И почему-то от этих мыслей Ольге стало грустно. Серж был, наверно, одного возраста с бабкой, только он, проживший жизнь на берегу моря, в тёплой Франции, ни дня не работавший физически, казался не то что сильно моложе, но как-то целее, крепче.

— Варенье наварю! — бабке лишь бы поговорить. — Вот только ягоду, собаку, сначала от жопок переберу. Зрение не то уж совсем.

Завернула, так завернула…

— Какую собаку? От каких жопок? — Серж повернулся в недоумении.

— Можно? — Ольга наклонилась к ведёрку. Это будет сложно объяснить Сержу, но она попытается.

— Да кушай, кушай, деточка, — бабка заулыбалась.

— Я просто показать, — Ольга взяла одну ягоду и отделила от неё зелёный хвостик. — Вот это и есть жопка. Прежде чем закрыть варенье, ягоду от жопок надо перебрать.

— Почему собаки? — в своём французском замешательстве Серж выглядел очень мило.

— Это чисто русское… Ты не поймёшь, — засмеялся Владимир Васильевич. На правах декана местного исторического факультета он мог позволить фамильярность по отношению к такому серьёзному человеку. — Бабуль, а ты хоть знаешь, с кем ты сейчас в машине едешь?

— С кем? — в голосе бабки одновременно слышались интерес и растерянность.

— Так вот этот молодой человек… — Владимир Васильевич усмехнулся собственной шутке, — …никто иной, как Сергей Андреевич Караев.

— Батюшки! — бабка откинулась на сиденье и часто задышала. — Это ж барин наш приехал! На старости лет хоть посмотрела!

— Оленька, дай мне одну землянику, пожалуйста. Хочу попробовать, — Серж невозмутимо протянул открытую ладонь, будто его весь предыдущий разговор не касался вовсе, и Ольга вложила в неё только что очищенную ягоду.

— Вкусно.

 

Машина притормозила около уютного домика со свежевыкрашенными деревянными наличниками.

— Сын помогает, слава богу, — не упустила случая похвалиться бабка. — Да возьми, возьми ягод, дочка. Барина накормить надо. Да бери прям в руку! Потом найдёшь, куда пересыпать.

Дальше вдоль заброшенных огородов, потом по зелёной тополиной аллее, и вот она — барская усадьба. Вернее, то, что от неё осталось: подкопчёные стены с дырами окон, балкон на втором этаже с зеленеющим на нём деревом, черные доски на крыше…

— Оленька, ты действительно хочешь? — Серж положил её руки, полные земляники между своими морщинистыми ладонями.

Ольга растерянно посмотрела на дом, потом снова на Сержа и покачала головой. Это не было отказом — это всего лишь её дурацкие сомнения. Надо было сейчас же сесть в машину и потребовать от Владимира Васильевича отвезти её обратно в город. Надо было забыть о Серже, об этих пугающих развалинах. Надо было подумать о ребёнке, о матери, о научной работе. Надо было…

— Берите ягодки, — Ольга раскрыла руки и красные капли посыпались из её ладоней в ладони Сержа.

 

II

 

Серж, последний из оставшихся потомков семьи Караевых, умер два года назад, спустя год после их с Ольгой свадьбы. Да какая свадьба — формальность, не больше. Чай не девочка, чтобы в белое платье и в фату наряжаться. Да и Серж... Ни к чему оно.

— Поедем в Ниццу следующим летом, Оленька. Будем гулять по набережной. Я тебе покажу дом, где я вырос. Познакомлю с дочерью.

Летом никуда не поехали. Врач сказал, что Сержу с его слабым сердцем лучше повременить с перелётами.

— Тогда зимой… Егора возьмём с собой. Он маленький, но это нормально. Всё равно впечатления должны быть у ребёнка, — пообещал Серж.

Зимой снова никуда не поехали, а весной Серж поехал один в урне для праха. Ничего страшного, если в России приспичит умереть. Но после смерти всё равно надо на родину.

Ольге от него осталась полуразрушенная Караевская усадьба и деньги на её восстановление.

— Оленька, я в тебя верю, поэтому никаких обещаний не беру. Но ты постарайся. Если не ты, то кто вспомнит, что были такие Караевы? Я последний. Внучка растёт — совсем француженка, да и дочь по-русски три слова знает. Нет у меня продолжения.

Вот и всё, что сказал перед смертью. Оставил должок. А никто волоком не тянул замуж.

 

— Оль, ну ты честно скажи, ты ж с ним сошлась, потому что он тебе наследство пообещал. Теперь-то богато живёшь. Гляди какие родственники за границей!

Ольгина подруга Катька, наконец, откусила от куска пиццы. Как воспитанная женщина она себе говорить с полным ртом не позволяла.

— Тебе моё наследство показать? Приезжай в Караевку. Посмотришь на моё наследство, — Ольга смотрела на Катьку с раздражением.

— Когда мне кататься? У меня работа пять на два, — Катька в голосе Ольги сарказма не заметила и улыбнулась. — Оль, может расскажешь, дело прошлое уже. У тебя с твоим Каревым было что-то? Или он уже не способен в его возрасте?

— Кать, а тебе почему так интересны подробности моей интимной жизни?

— Да я просто спросила…

— Вот и я просто спросила.

— Ой, не хочешь отвечать — не надо. Тебе уже слова не скажи. Злая ты, Оль, стала…

Катька обижаться долго не умела и тут же застрекотала об одноклассницах. Одну видела вчера, другую месяц назад, кого-то нашла ВК, а о ком-то ей по-секрету рассказали.

Ольга слушала, слушала, слушала, но мысли её улетели далеко: «Надо будет заказать нормальные рамы в окна правого флигеля. Сильно отличаются по цвету. Просчиталась. Нужно обязательно дерево. Пластик не смотрится».

 

— Нагулялась? Месяцами её не вижу, а она только приехала — к подружкам убежала. Да, Егорка? Мама эгоистка у нас. Пиццу ходила есть одна. А мы с тобой так обойдёмся без пиццы. Ничего, бабушка тебя пожалеет.

— Егор, иди поиграй-ка в зал, — Ольга внимательно посмотрела на мать, подождала, пока сын скроется за дверью. — Ты вообще что ли без ума? Ты зачем ребёнка против меня настраиваешь?

— Затем, что с тобой, дурой, ему жить вредно. Ребёнок должен в сад ходить. Развиваться. С другими детьми общаться. А в твоей «караевке-сараевке» чем он занимается? Деградируется только! Я у него уже спрашивала, хочет ли он с бабушкой жить. Сказал — не знает.

— Давай, ты не будешь лезть в воспитание моего ребёнка?

Ольга стояла в дверном проёме и смотрела на мать. Химзавивка, голубые тени, ресницы «паучьи лапки». Она так и осталась в девяностых и внешне, и внутренне.

— Если я не полезу, кем он у тебя вырастет? По лесу будет бегать и ягоды-грибы собирать? Ему через год в школу идти. Ты об этом подумала?

— Егор в школу не пойдёт. Мне там психику искалечили. Не хочу, чтобы с ним то же самое.

— Не позволю, чтобы мой внук неучем был! — мать, похоже, не замечала, как переходит на повышенные тона. — Я на тебя в органы опеки заявлю! Поняла?!

— Мама, давай ты сейчас перестанешь кричать, и мы сядем вместе пить чай. Я пирожные купила, — последние капли спокойствия. Ольга знала, что она уже не спасёт их обеих от ссоры.

— Ты мне рот будешь затыкать, говнюшка такая! Тридцать лет — ума нет, так и не будет уже! Зачем приехала? Матери нервы потрепать?

— Так, здесь находиться невозможно…

Оставив на столе коробку с пирожными, Ольга вышла из кухни в зал. На полу сидел Егор, обложившись её старыми книгами со сказками.

— Мам, а можно мы вот эту с собой заберём. Бабушка её всё равно не читает.

— Иди, у бабушки спроси. И собирайся. Домой поедем.

— Мы сегодня не останемся с ночёвкой?

— Нет. Балто без нас скучать будет.

— Не хочу, чтобы Балто скучал.

Егор поднял книгу с пола и отправился на кухню, а Ольга легла на диван. Как же её всё это достало! И мать, и «прицеп», и усадьба. Ото всех наследство осталось: от дурака-бывшего — Егорка, от матери — комплексы, от Сержа — руины «культурного наследия» и ещё недописанная аспирантская работа от Владимира Васильевича. Как бы она хотела, чтобы ничего этого не было в её жизни.

А может быть правда, оставить Егорку матери, продать землю с развалюхой и уехать в тропики. Принять буддизм, уйти в монастырь. Катька рассказывала, что Машка из параллельного класса так и сделала. И живёт она где-то в Индии в своё удовольствие. Даже не работает. Ходит по монастырям и храмам, ест бананы, спит, где придётся. Там всё равно тепло.

— Бабушка разрешила книжку забрать, — Егор вернулся в комнату.

— Пускай берёт. Всё равно у ребёнка никаких других развлечений кроме книжек нету, — послышалось из кухни.

 

III

 

— Слышишь, Егор, это какая птица поёт?

— Щегол…

— Мне тоже так кажется. Давай сравним? — Ольга достала телефон и набрала: «Пение щегла». — Похоже?

— Да! Это точно он.

Она никогда не думала, что однажды начнёт этим интересоваться. Всё произошло здесь, в Караевке. Егор как-то спросил: «Какая это птица поёт?» А Ольга не смогла ответить. Не быть же глупой перед собственным сыном? Стали изучать птиц вместе. Потом заинтересовались растениями.

На шесть лет Ольга подарила Егору фотоаппарат. Настоящий, как у взрослых. И сын целое лето пропадал в саду, пытаясь поймать в объектив или какую-нибудь случайную птичку, или бабочку, а если повезёт, соседскую кошку Белку. На худой конец, Балто — охранника усадьбы, ленивого и совершенно бесполезного в силу природно-породной дурости. Чего взять с хаски? Зато зимой он Егорку на санках катал с горку на горку. И в этом деле Балто цены не было. Воистину, каждому — своё.

Пока Егор пропадал в саду, у Ольги было время заняться делами. Сейчас в их с Егором распоряжении было две отремонтированные комнаты.

Крышу перекрыли ещё при Серже. А вот перестилать полы, вставлять окна, выпало уже на долю Ольги. Туда же пошли водопровод, отопление, электричество, интернет. Проще снести и заново построить. А нельзя… культурное наследие.

Мужиков нанять — не проблема. Серж на это дело ей деньги оставил. Проблема была заставить этих мужиков работать. В конце концов, когда очередные Иван и Тимур не выходили на смену, Ольга брала дело в свои руки: сама шпаклевала, красила, штукатурила. Потом долго сидела над старыми фотографиями, подбирала обои, искала мебель, всякие мелочи для интерьера.

— Ты, помещица, я смотрю, хочешь, чтобы всё, как при царской власти? — усмехался Владимир Васильевич, когда раз в полгода заезжал выпить чайку и напомнить про диссертацию.

— Я просто делаю свою работу, — Ольга переводила взгляд на узорчатые обои в стиле модерн. Была б её воля, она бы сделала в этих комнатах современный минималистичный ремонт. Поставила бы уютный диван, а не искала часами старые кресла на сайтах антикварных магазинов, не подбирала шёлк для обивки, не покрывала вонючим лаком исцарапанный стол, найденный на помойке каким-то любителем старины.

Как бы ей хотелось купить хотя бы в её собственную комнату мягкий розовый ковёр с длинным ворсом. Но этот ковёр не вписался бы. Он бы прикрыл с таким трудом подобранный, выверенный до мельчайших деталей аутентичный паркет.

— Милая моя, — Владимир Васильевич выдернул Ольгу из её дурацких мыслей, — дело, конечно, твоё, но лучше бы ты чем-то серьёзным занялась. У тебя аспирантская работа интереснейшая простаивает! Подумать только! В наших краях — и было огромное винопроизводство! И это в девятнадцатом веке. Взяла бы Караевские деньги, да вложилась в проект. К тебе бы туристы выстроились. Вино из ягод, да по старинным рецептам. А таких усадеб, как твоя, знаешь сколько по всей России. О-ой… Музей она делает… Да ладно бы в черте города, а кто к тебе в такую глушь поедет? Местные куклы разве что только. Свадьбы играть. Да и пацану твоему что в глуши делать? Он же людей не видит! Не хочешь ты его в школу отдавать, да господь тебе судья. Но сейчас столько кружков, секций. Мой младший уже на соревнования по плаванью в Москву ездит. А твой что видит?

— Мы зимой в Москву ездили. Ходили в Третьяковку, в Пушкинский, в театре были. А в эту зиму в Питер собираемся. Чуть постарше станет, за границу поедем. Не переживайте, Владимир Васильевич, я знаю, чем своего ребёнка развлечь.

— Наивная ты, Ольга. Всё идеализируешь. В этих развалинах три года уже выживаешь. Только-только жить начала более-менее. Нужду справить не в кусты бегаешь. Это сколько ж времени тебе надо, чтобы всё в порядок привести? Ты, чай, не молодеешь… Тебе бы мужичка найти дельного. Не такого, как Серж, не деда. А нормального такого мужичка, который тебя удовлетворит, — Владимир Васильевич усмехнулся, заметив, как Ольга скривилась. — Ну что я такого сказал. Все мы люди взрослые. Ты ж у нас не девочка уже. Знаешь, чего женщине надо.

— Владимир Васильевич, вы сами подумайте, что говорите… Кому я нужна? С Егорокой да с вот этими вот стенами… Кто сюда по доброй воле переехать согласится?

— Так я и говорю тебе, съезжай из этой глуши, пока не поздно. Даже если обустроитесь как-нибудь, дай бог, лет через десять, что бабе одной в таком доме делать?

— Музей. Даже больше — культурный центр. Как с домом закончу, мы здесь ещё фестиваль проведём. Реконструкторов позовём. В Караевку со всей страны будут ездить. Десять лет, двадцать — мне всё равно.

— Ольга, это Сержу твоему Там уже всё равно. Неужели правда любовь была такая?

— Знаете, Владимир Васильевич, Серж мне однажды сказал, что надо жить так, как ты себя ощущаешь. А я себя ощущаю основательницей культурного центра «Караевская усадьба». Кто если не я?

— Не зазналась бы ты, помещица, — Владимир Васильевич глубоко вздохнул. — Налей-ка мне ещё чайку. И поеду я. Мне ещё младшего сегодня в ночь на поезд сажать. Опять эти соревнования.

 

IV

 

— Вот зажать бы тебя в тёмном углу, и ни о чём не спрашивать, — здоровый Ванька стоял над ней и упирался в стену обеими руками. — Чего ты затряслась? Одна в таком здоровом доме не боишься. Я ж тебе свою защиту предлагаю. Вот кто тебя защитит? А если воры?

— Иван, отойдите от меня, пожалуйста, — Ольга пыталась сохранить холод в голосе. Но ей было страшно. Очень страшно.

Ванька был наёмным рабочим. Всё лето спокойно приводил в порядок фасад, а осенью его будто с цепи сорвало. Сначала выдавал что-то вроде: «Ольга, а ты мужа нового не ищешь случайно?» Потом искал момента остаться с ней наедине. Теперь и вовсе чуть ли не облапал.

— Ты такая привлекательная… — кажется, спокойную просьбу Ванька не услышал. — Давай сейчас по-быстренькому, пока Тимур там на чердаке занимается.

Он приблизился к ней всем телом, и Ольгина рука упёрлась ему в грудь.

— Слышишь, как бьётся? Это всё ты…

Стука Ванькиного сердца Ольга не слышала из-за звона в ушах. Она доигралась. Думала, что может баба одна в таком доме… в безопасности. Мать говорила, Владимир Васильевич говорил. А она — дура. Почему одним людям мозги Бог дал, а ей последний грамм отсыпал.

— Иван, я сейчас кричать буду… — голос предал. Голос был тихий-тихий и жалобный, будто она во сне. И там в реальности её не услышит никто. Ни Тимур на крыше, ни Балто во дворе.

— Не будешь. Тебе ж самой это нравится. Ты же меня хочешь. Хочешь же? Ты вот скажи мне, сколько уже без мужика? А? Этот твой престарелый француз, хоть раз с тобой? А?..

Ольга закричала, сама не понимая, как это у неё всё-таки получилось. Ванька отпрянул и растерянно уставился на неё. А она осела на пол продолжала кричать, визжать, раздирая горло.

— Совсем крыша поехала? — Ванька плюнул под ноги и вышел из комнаты. — Психичка…

Ольга и правда чувствовала себя ненормальной. Она не могла остановиться. Крик, трясущиеся руки, слёзы по лицу. Только, когда в комнату вошёл Тимур, её визг постепенно скатился в рыдания. Она позволила поднять себя с пола и отвести в спальню.

— Гоните Ваньку, Ольга Александровна. Знаю, что это он вас довёл. У него тоже горе… Баба изменила, вот ему крышу и рвёт. К каждой встречной шары подкатывает. Вы, Ольга Александровна, женщина сильная. Любому мужику фору дадите. Ничего же страшного не произошло? Он же вас ничего…

Тимур пытался её успокоить, а Ольга рыдала, пока не стемнело и из сада не вернулся Егор.

 

Она выдержит и это. Пускай всё против неё, но чёртова усадьба должна стоять, как надо. Эти стены пережили несколько войн и революций. И она не имеет права сломаться здесь между этими стенами из-за какого-то мужчины.

Ольга встала утром, умыла опухшее лицо и пошла в гостиную клеить новые обои, сделанные на заказ по старинным образцам.

 

V

 

Невеста была красивой. Мать как-то говорила, что все невесты красивые, но эта была особенно хороша. Кружевное платье в винтажном стиле, длинная фата, перчатки — антураж, не больше. У невесты было необыкновенное лицо, будто она сошла со старой фотографии, будто стёклышко сепии съехало куда-то, и остался яркий образ.

«Не живая», — подумалось отчего-то Ольге. Вампирша, завершившая свою человеческую жизнь в каком-нибудь 1905. Путешественница во времени. Ведьма, познавшая тайну вечной молодости.

Невеста стояла на балконе и позировала фотографу.

«И зачем ей жених? Она сама по себе хороша — не налюбоваться», — Ольга стояла внизу и смотрела, как из-за крыши усадьбы поднимаются белые быстрые облака. Дом было не узнать: перекрасили фасад в бледно-жёлтый, как было сто с лишним лет назад, поправили лепнину на колоннах. И это только снаружи. Внутри тоже теперь старинная мебель, картины, статуэтки, всякие мелочи… Всё это жило: передвигалось с места на место, дополнялось, реставрировалось, старательно очищалось от пыли, береглось.

Невеста кружилась по балкону, а фотограф только и успевал щёлкать. Наконец, показался жених, и Ольга поняла, что в этой идиллической картине он вовсе не лишний. Костюм, котелок — всё по моде начала двадцатого века, в настроение платью невесты. И сам он влюблённый настолько, что ему кажется всё равно, в каких декорациях пройдёт их свадебная фотосессия — лишь бы его белоснежная красавица была счастлива.

Сын подошёл откуда-то со стороны парка. Ольга стояла к нему спиной и не сразу его заметила. Появление Егора заземлило, заставило подумать о бытовом.

— За земляникой нам бы с тобой сходить завтра, пока погода стоит.

— Да погоди со своей земляникой. Гляди, что снял, — Егор протянул Ольге фотоаппарат. — Вот это особенно удачно. Пойдёт в портфолио для поступления.

— Так это же я… — Ольга посмотрела на сына с недоумением. — Ты бы вон ту красавицу снимал, а не мать-старуху. Кому на меня смотреть интересно?

— Ты не понимаешь, мам. На этом снимке ты полностью — твоя жизнь, твой смысл, твои мечты, твоё прошлое, твоё будущее.

Ольга посмотрела в экран фотоаппарата: на фоне огромного старинного дома стояла маленькая женщина и с восхищением смотрела на влюблённую пару на балконе.

Да, Егор прав — она и есть эта фотография, сделанная рукой шестнадцатилетнего парня, будущего студента какого-нибудь престижного вуза искусств.

Она — один единственный снимок. Но разве этого недостаточно?