Она перечитала написанное, водя пальцем по строчкам в блокноте. Слова казались обрывками чужого сна. Перевернув лист, уставилась на пустую страницу.

 

Зеркало в Первом кабинете, заколебавшись убегать, теперь просто висело, отражая не её, голую и красивую, а лишь фрагмент стены и край стола. Она отвернулась и подошла к Северному балкону.

 

Солнце почти село, загнувшись на закат, отчего на небе осталась багровая полоса, похожая на свежий шрам. Вопрос о том, нужен ли второй хлюн, всё ещё висел в воздухе. О том, можно ли измерить счастье линейкой.

 

Внутри-чмочечное продолжало распирать её изнутри. Она прижала ладони к рëбрам, пытаясь удержать напор. Пришло в голову, что открытый финал - это не когда история заканчивается ничем. Это когда ты стоишь на пороге следующей главы, а у тебя нет чернил. Она вернулась к столу и взяла ручку. Белый лист терпеливо ждал. Она могла написать что угодно. Могла просто нарисовать точку. Но вместо этого аккуратно, печатными буквами, написала внизу страницы:

Добавила дату и время, фиксируя официальный протокол нового безумия.

На тарелке, расписанной под гжель остывшими синяками, лежала та самая яичница на чёрном. Желток с немым укором пялился в потолок.

 

- Ты ешь, - повторил голос из угла комнаты. Голос, шершавый, как наждачная бумага, принадлежал тени от стула, которая вдруг решила проявить заботу. - Это вкусно.

 

Она взяла вилку. Зубцы были холодными, первый укол дался легко - белок упруго спружинил, а желток растёкся золотой лужицей. Вкус был странным. Вкус того самого момента, когда стоишь босиком на балконе и понимаешь, что летать можно и без лепёшки.

 

Она провела рукой по голове. Пальцы коснулись гладкой, прохладной кожи. Лысой, как бильярдный шар, запущенный в игру.

 

Рука дрогнула. Вилка звякнула о край тарелки.

 

Пузырь из-за окна вернулся в комнату. Из трёх остался один, матовый, словно запотевшее стекло. Внутри действительно кто-то читал. Она видела, как переворачиваются страницы - медленно и тяжело, будто перелистываются гранитные плиты. Читатель поднял голову и посмотрел прямо на неë сквозь толщу мыльной плёнки. У него было её лицо, только старше на тысячу лет.

 

Он беззвучно пошевелил губами.

«Ты ешь», - прочитала она и доела последний кусок. Глаза светились. От счастья или от начинающегося безумия - какая разница?

 

Небо снаружи хохотало так, что тряслись стёкла. Она встала, подошла к зеркалу, рассеянно провела ладонью по гладкому черепу. Идеальная аэродинамическая форма. Кажется, это называется «быть живой». Или «сойти с ума».

Или одно и то же.

Лысина оказалась отличным резонатором. Она улавливала вибрации, которые раньше тонули в волосах: тихий гул холодильника, скрип пера по бумаге в кабинете за стеной и - голос.

 

Голос шёл не снаружи, а изнутри черепной коробки. «Форма идеальна», - одобрительно проскрипел он. «Сопротивление воздуха минимально. Ты готова к старту».

 

- К какому старту? - вслух подумала она, глядя на своё отражение. Вместо ответа пол ушёл из-под ног. Квартира схлопнулась в точку, а затем всё взорвалось белым светом.

 

Она стояла посреди огромного ангара, в центре которого, сверкая хромом, торчал объект. И это была не летающая лепёшка. Это был настоящий гоночный болид с обтекаемым, хищным силуэтом, созданный для скорости. Он пульсировал мягким внутренним светом, словно живой организм. Рядом, скрестив руки на груди, гордо стоял механик. На нём был замасленный комбинезон, а лицо скрывал сварочный щиток. Он постучал гаечным ключом по обшивке машины.

 

- Двигатель в синхроне с твоим пульсом, - заявил механик, не поднимая щитка. Его голос был эхом того самого голоса из головы.

 

Он протянул ей шлем.

 

- Курс проложен через Первый кабинет и Окно вбок. Гонка без финиша.

 

Она взяла шлем, холодный пластик приятно лёг в ладони. Механик открыл дверь болида. Сиденье идеально приняло форму её тела. Она надела шлем, и тотчас на экране вспыхнула надпись:

Механик отошёл в сторону и отдал честь.

Она нажала на педаль. Болид сорвался с места, пробив стену ангара, которая оказалась тонкой, как папиросная бумага. За ней шевелилась бесконечная мыльная плёнка мироздания, испещрённая дырами чужих воспоминаний. Она вылетела в одну из них на скорости, превышающей звук, свет и здравый смысл.

Болид пронзил мыльную плёнку реальности с беззвучным хлопком. Она не управляла машиной. Каждое её мимолётное желание тут же отзывалось рывком штурвала или изменением тона двигателя. Она подумала о холоде, и температура упала до арктической. Вспомнила вкус яичницы, и воздух наполнился запахом еды.

 

Впереди, в самом центре светового хаоса, пульсировало нечто. Огромный живой узел из переплетённых вероятностей, совокупляющихся в невесомости. Узел дышал, сжимаясь и разжимаясь, исторгая из себя пузыри альтернативных вселенных: мир, где она так и не стала лысой; мир, где Пунцир съел всех квакадилов и стал королём; мир, состоящий из прекрасных лиловых стен. Это был Источник - место, где все финалы сливаются в одно начало.

 

- Тормози, - прошептал голос механика в ухо. - Ты не готова к контакту. Он размажет твою личность, и ты станешь ещё одной страницей в его книге.

 

Но было поздно. Гравитация узла уже поймала её в свои щупальца. Болид начал замедляться, притягиваемый чудовищной силой. Мысли путались и теряли границы. И тогда она сделала единственное, что могла - перестала сопротивляться и отпустила руль.

 

Болид вошёл в контакт с узлом, как капля воды, падающая в океан. Наступила абсолютная тишина и полная тьма. А затем произошёл ещё один взрыв.

 

Она очнулась от того, что ей в лицо брызгали холодной водой. Чьё-то лицо склонилось над ней. Смуглое, усталое, с морщинами вокруг глаз. Человек смотрел с профессиональным хладнокровием врача скорой помощи.

 

- Жива? - спросил он. - В рубашке родилась. Говорят, машина всмятку. А у тебя только шишка.

 

Она лежала на асфальте. Вокруг мигали синие и красные огни, выхватывая из темноты искорёженный металл, бывший когда-то гоночным болидом. Рядом суетились люди, где-то вдалеке выла сирена. Она подняла руку и коснулась головы. Волосы были на месте. Длинные, спутанные, мокрые. Никаких следов идеальной аэродинамической формы.

 

Человек помог ей сесть. Воздух пах гарью и резиной. Она посмотрела на спасителя, потом на разбитую машину.

 

- Я должна была стать чем-то бóльшим, - прошептала она пересохшими губами.

 

Врач усмехнулся, закуривая сигарету.

- Все мы должны, милая. Но пока давай-ка тебя в больничку отвезём.

 

Она кивнула, поднимаясь на ноги. Боль была настоящей, как и асфальт под ногами. Но ощущение полёта сквозь вечность никуда не делось. Теперь мир казался одним из многих пузырьков, плывущих мимо. И кто знает, какой из них лопнет следующим.

В больнице пахло хлоркой, отчаянием и безвкусной едой. Её оставили на ночь в палате с тремя другими женщинами. Одна храпела, другая всю ночь смотрела в тёмный экран телевизора и шептала молитвы. Третья просто лежала лицом к стене.

 

Она не могла спать. Эхо полёта не давало покоя, билось о стенки черепа, пытаясь найти выход. Она провела рукой по мокрым волосам. Они казались тяжёлыми ненужными декорациями из прошлой жизни.

 

В четыре утра она встала. Пол был ледяным. Проходя мимо койки молящейся, заметила, что та держит в руке не крестик, а маленький гаечный ключ, гладко отполированный пальцами до блеска.

 

Коридор был пуст и бесконечен. В конце него обнаружилось окно с глухой чернотой ночи и её собственным отражением. Она подошла ближе. Женщина в больничной робе за стеклом выглядела бледной тенью той, что мчалась сквозь мыльные пузыри вселенных. Но глаза светились тем же упрямым, пульсирующим светом.

 

Отражение медленно подняло руку и приложило ладонь к стеклу с той стороны.

 

- Ты ешь? Ешь, - сказало отражение голосом тени от стула. Губы его не шевелились.

 

Она машинально кивнула и тоже прижала ладонь к холодному стеклу. Еë двойник за стеклом начал меняться. Больничная роба истлела, кожа натянулась, обрисовывая идеальные мышцы. А волосы начали осыпаться осенними листьями, обнажая безупречный белый купол черепа.

 

Отражение улыбнулось. Улыбка была хищной и понимающей.

 

А потом оно достало из кармана несуществующей робы яйцо, огромное и чёрное, как обсидиановый шар, и со всего размаху швырнуло его в стекло напротив её лица. Удар был беззвучным, стекло пошло трещинами, которые сложились в карту звёздного неба. Чёрная скорлупа яйца лопнула, и из неё хлынул яркий свет, заполнивший всё: палату, коридор, её саму.

 

Она закрыла глаза руками, но свет проходил сквозь веки. Когда она решилась снова посмотреть, отражения не было. Перед ней стоял тот самый врач со скорой. Он больше не курил. Его лицо было серьёзным и немного грустным.

 

Мужчина протянул ей руку.

- Пойдём, машина ждёт. Настоящая, без крыльев. Пора ехать дальше.

 

Она вложила руку в его ладонь, и они шагнули в дверной проём седана, оставляя позади больницу, реальность и все правила, существовавшие когда-либо. Дверь за ними мягко закрылась. Без крыльев тоже можно летать.

Тишину разорвал звук старого радиоприёмника. Сквозь треск помех пробился знакомый голос - её собственный, записанный когда-то:

«Я красивая и голая. И чо».

 

Звук оборвался так же резко, как и начался.

Казалось, полёт будет бесконечным, когда впереди, материализуясь из тумана, начала проступать дверь. Обычная деревянная дверь, старая, с облупившейся бежевой краской и медной ручкой, потускневшей от времени. Она висела в воздухе сама по себе, без стен и косяков.

 

Дверь приоткрылась со скрипом, от которого заныли зубы. Из щели ударил яркий, тёплый свет. И вместе с ним наружу вырвался самый прекрасный запах в мире: аромат свежесваренного кофе, тостов и старых книг.

 

- Приехали, - сказал врач. - Первый кабинет. Тот самый.

 

Она вышла из машины и обернулась. Чёрный седан уже начал таять, превращаясь обратно в сгусток темноты.

Она подошла к двери. За той слышалась тихая музыка - что-то классическое, может быть, Вивальди. И чей-то смех, очень знакомый. Она взялась за медную ручку, глубоко вдохнула и толкнула дверь.

 

Всё было именно так, как должно быть. На плите шипела сковородка. А за столом, спиной к ней, сидел человек и читал.

 

Человек опустил газету и обернулся.

Это был кот Ктотам. Вернее, то существо, которым он стал после взрыва в невидимом углу. Его кошачья морда теперь носила очки, а на шее был повязан маленький галстук-бабочка.

 

- Ну наконец-то! - воскликнул он сварливо. - Кофе стынет. Яичница пережарится. Ты ешь вообще?

 

На столе стояла всё та же тарелка с яичницей на чёрном. Желток улыбался ей во весь рот.

 

Кухня была лиловой, с идеально ровно выкрашенными стенами. Мечта сбылась.

 

Она села за стол. Ктотам тут же сунул ей в руки горячую чашку с кофе.

- Финал слит, милочка, - промурлыкал он, возвращаясь к своей газете. - Теперь мы просто завтракаем. Каждый чёртов день. Вечность - это очень долго, нужно чем-то себя занять.

 

Она сделала глоток. Кофе был идеальным. Горьким и горячим.

 

Она взяла вилку.

 

Ты ешь, ешь.

Чем всё закончилось?

 

Ничем.

Мыльные пузыри снова поплыли мимо окна. Один из них, лиловый, на мгновение остановился, заглядывая в комнату, и полетел дальше по делам, оставив на стекле радужный след.