Миша ушел в 6:35. Алина обратила внимание, потому что минутная стрелка настенных часов застряла между цифрами шесть и семь, и ей пришлось щуриться, чтобы разобрать циферблат. Хлопок входной двери всегда казался ей двусмысленным: с одной стороны, выстрел — потому что он покидал её тело и её постель, оставляя после себя пустоту размером с двуспальную кровать; с другой — аплодисменты, потому что он уходил, и пространство снова становилось только её, без его храпа, без его тяжелого дыхания, без запаха его терпкого одеколона.

 

Она лежала на спине, раскинув руки крестом, абсолютно нагая, как распятая Венера. Нагая и бесстыжая. Простыни сбились в комок рядом, влажные от пота и чужого тепла. За окном серое петербургское утро сочилось сквозь жалюзи, оставляя на её белой коже полосатые тени, похожие на тюремную решетку. Алина смотрела в большое напольное зеркало в резной дубовой раме, стоящее напротив кровати — ровно напротив, с геометрической точностью, которую она выверяла рулеткой, когда переставляла мебель в прошлом месяце.

Зеркало было её тайной слабостью. Она купила его на блошином рынке в Измайлово за полторы тысячи долларов, потому что старые вещи пахнут тайной, а тайна, как известно, лучший афродизиак после хорошего вина и нужных мужчин. Продавец, сухонький старик с золотым зубом, рассказал ей, что зеркало принадлежало какой-то графине, но Алина не верила в эти байки — она видела то, как оно ловит свет, как удлиняет ноги, как добавляет её глазам глубины, которой на самом деле не хватало. Она любила смотреть на себя в этом зеркале, когда была одна. И ненавидела смотреть, когда рядом был кто-то чужой, потому что тогда зеркало показывало правду: она уже не та двадцатилетняя нимфа, она женщина на границе тридцати, и у неё есть целлюлит на бедрах, который Миша, её любовник, всегда целовал с особым трепетом, будто пытался загладить вину за все свои обещания, которые не собирался выполнять.

Сейчас она разглядывала себя в утреннем свете: растрепанные пепельные волосы, острота ключиц, которые Миша называл «крыльями бабочки», родинка на левом бедре, чуть выше колена, и легкая асимметрия лица, которую замечала только она одна. Она думала о том, как фальшива её утренняя красота. Ночью, в темноте, при свечах, она была для Миши богиней, Афродитой, вышедшей из пены морской. При дневном свете же она превращалась просто в уставшую женщину с кругами под глазами и сожалением о том, что вчера съела на ужин тот дурацкий, но очень вкусный эклер.

— Ну и ладно, — прошептала она в пустоту. — Хоть кто-то меня видел красивой.

 

Она потянулась, демонстрируя самой себе изгиб позвоночника, представила, как Миша сейчас идет по улице, перешагивает через лужи, садится в свою серую машину и едет к ней, законной, которая всё еще спит и не знает, что её муж только что трахал другую женщину с таким же энтузиазмом, с которым чистит зубы. Алина усмехнулась этой мысли — в ней было что-то порочное, почти сладкое.

И вдруг она замерла.

В зеркале, там, где секунду назад было отражение пустой подушки с вмятиной от Мишиной головы, сидел молодой человек. Он не был за её спиной в комнате, он был внутри зеркала. Настоящий, объемный, трехмерный, с наглым взглядом. Он сидел, поджав под себя ногу, опершись локтем о воображаемый косяк, и смотрел на неё с неприличной, почти медицинской откровенностью. Он изучал её тело так, как искусствовед изучает картину, которую хочет купить.

 

Алина открыла рот, но звук застрял у неё в гортани, превратившись в тонкий, писклявый всхлип, похожий на звук сдувающейся игрушки. Парень был красив той опасной красотой, которая в кино стоит дорого, а в обычной жизни стоит еще дороже. За неё платят репутацией, нервами, а иногда и свободой.

Темные кудри, падающие на высокий лоб, глаза цвета выдержанного виски с прожилками золота, острые скулы и улыбка с хищным изгибом, которая могла принадлежать или Мефистофелю, или бывшему художнику, уставшему от мира людей. И этот изгиб вдруг дернулся — он подмигнул ей. Левым глазом. Медленно, смакуя момент, будто они уже сто лет знакомы, и он просто приветствует старую подругу.

Алина издала звук, который нельзя было назвать человеческим. Это было нечто среднее между криком чайки и паровозным гудком. Она с такой скоростью натянула на себя одеяло, будто это был не хлопок, а свинцовая броня, способная защитить её от ядерного удара. Она прижимала ткань к подбородку, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в основании горла, и уставилась на зеркало, готовая увидеть маньяка с топором или, на худой конец, соседа-извращенца, который пробрался в квартиру через вентиляцию.

Но в зеркале было только отражение её собственной спальни: кровать, стена с картиной какого-то попсового художника, которую Миша ненавидел, и испуганная Алина с огромными, как у совы, глазами. И больше никого. Ни кудрей, ни виски-глаз, ни наглой улыбки.

 

— С ума сошла, — прошептала она, и голос её дрожал, как струна расстроенной гитары. — Точно сошла. Недосып. Или этот идиот Миша опять подсыпал мне в чай какой-нибудь возбуждающей дряни, чтобы я была посговорчивее. Он же фармацевт, у него доступ к любой химии.

 

Она выдохнула, прикрыла глаза и откинулась обратно на подушку, чувствуя, как одеяло сползает чуть ниже, открывая ложбинку между грудей. Она решила не открывать глаза минуту, а то и две. Просто полежать, посчитать до десяти, выдохнуть и понять, что это был глюк, вызванный утренним гипогликемическим приступом или, возможно, невысказанной тоской по нормальной человеческой жизни.

Открыв глаза, она снова посмотрела в зеркало.

Молодой человек был там. Теперь он стоял в полный рост, прислонившись спиной к стене, и жевал яблоко. Алое, с крупными семечками, которое блестело на свету, будто его только что натерли воском. Он жевал сочно, с причмокиванием, и смотрел на неё так, будто она была десертом, который подают после основного блюда. Когда их взгляды встретились, он показательно перевел взгляд на её обнаженное плечо, затем ниже, на ложбинку между грудей, которую одеяло уже не прикрывало, и одобрительно, почти по-отечески, кивнул. Будто ставил оценку.

Алина снова дернулась, но на этот раз она не закричала. Она вцепилась пальцами в край матраса, чувствуя, как ногти впиваются в ткань, и прошипела сквозь зубы:

— Ты кто такой?

Губы парня шевельнулись, он прожевал яблоко, проглотил и рассмеялся. Но звук пришел не из зеркала — звук родился прямо в её голове, мягкий, бархатистый, с легкой хрипотцой, как у диктора ночного радио, который читает любовные романы.

— Твой личный демон-искуситель, — сказал он с улыбкой. — Или ангел, смотря по настроению. Можешь звать меня Ди. Только без «мон», а то обижусь. Демон-искуситель — это звучит слишком пошло, как из дешевого фильма ужасов. Я просто Ди.

 

— Вали отсюда, — выдавила Алина, ища глазами телефон, который лежал на тумбочке в метре от неё. Она уже прикидывала, успеет ли дотянуться до него и набрать 112, или же ей сначала придется убить в себе желание заорать благим матом.

— Не могу, — легко ответил Ди, откусывая от яблока еще один огромный кусок. Сок брызнул, и он вытер губы тыльной стороной ладони, смахивая капли, которые, как заметила Алина, не оставили следа на стекле. — Я здесь живу. В этом зеркале. Понимаешь, это долгая история. До тебя была у меня одна графиня — та самая, про которую тебе рассказывал дед на рынке. Она меня и заперла. За то, что я слишком часто пялился на её горничных. И не только пялился. В общем, у нас был роман, потом скандал, потом она призвала священника, потом какого-то колдуна, и вот я здесь, уже лет сто, наверное. Скучная история, Алиночка. Тебе будет неинтересно.

Он замолчал, дожевал яблоко и с хрустом откусил еще кусок.

— Но ты, — продолжил он, указывая огрызком в её сторону, — ты мне нравишься гораздо больше той графини. Ты не ноешь, у тебя отличные ноги, и, прости за прямоту, первоклассный вкус в любовниках. Вон этот, с пивным животом, который только что ушел, — это, конечно, моветон, полный треш. Но видно, что он хотя бы платит за ужин и не забывает дарить цветы. Это важно, Алина. Мужчина должен оставлять след, даже если это просто след от его кошелька на твоем столике.

 

Алина медленно приходила в себя. Адреналин стихал, уступая место холодной, расчетливой злости. Она не была из тех женщин, которые падают в обморок при виде призраков. Она работала в отделе по работе с клиентами в страховой компании и за два года научилась разговаривать с кем угодно, даже с теми, кто угрожал ей судом за отказ в выплате.

 

— Ты наглый, — холодно сказала она, стараясь придать голосу стальные нотки.

— А ты голая, — парировал Ди с довольной улыбкой. — Мы квиты. Давай договоримся сразу: ты не боишься меня, я не пялюсь на тебя. Хотя, если честно, я все равно буду пялиться, потому что я — отражение твоих скрытых желаний. Буквально, Алина. Ты хочешь, чтобы тебя видели, любовались тобой и поэтому я на тебя смотрю. Работа у меня такая.

Девушка фыркнула, чувствуя, как в груди поднимается волна истерического смеха. Психиатр ей бы не помешал, и срочно.

Но почему-то именно этот диалог казался ей более реальным, правдоподобным, что ли, чем вчерашние клятвы Миши о том, что он разведется «на следующей неделе». Когда картинка из зеркала говорит тебе правду в лицо, это раздражает гораздо меньше, чем когда живой мужчина врет тебе в постели.

— Значит так, зеркальный, — сказала она, натягивая простыню наподобие греческой тоги и поднимаясь с кровати с грацией раненой цапли. — Я сейчас иду в душ. Когда я вернусь, тебя здесь не будет. Иначе я накрою тебя покрывалом и унесу на помойку. Или разобью вдребезги. Ферштейн?

 

Она величественно прошествовала в ванную, чувствуя на спине его смеющийся взгляд, который проникал сквозь хлопок простыни, как рентген.

Вода лилась ледяная, но Алина все равно чувствовала жар, который разливался по телу от странного возбуждения. Она терла кожу мочалкой, будто пыталась смыть не только ночь с Мишей, но и это видение, которое, как она подозревала, не было просто галлюцинацией. Она стояла под душем, закрыв глаза, и пыталась вспомнить, пила ли она вчера что-то сильнее, чем шампанское. Нет. Только шампанское. И два куска торта. Никаких грибов, никаких экзотических трав.

 

Когда она вернулась, в махровом халате цвета лаванды, зеркало было пустым. Она выдохнула с таким облегчением, что чуть не села на пол. Показалось. Конечно, показалось. Ну не бывает же такого в реальной жизни.

Алина подошла к зеркалу, чтобы поправить волосы — мокрые, блестящие, пахнущие кокосом. И увидела его. Он стоял прямо за её спиной, в зеркале, и теперь в его руке был не огрызок яблока, а бокал с красным вином. Он держал его элегантно, как истинный аристократ, который не пьет, а просто делает вид.

— Ты забыла накрасить ресницы, — участливо сказал он, склонив голову набок. — И у тебя прыщик на подбородке. Прямо под левым уголком губ. Миша не заметил, а я заметил. Я вообще много чего замечаю. Кстати, вино у меня — чисто символически. Из твоего бара, который стоит в гостиной. Не волнуйся, я не пью, я просто рисуюсь, чтобы создать атмосферу. Мне нравится атмосфера теплой беседы с бокалом хорошего вина.

 

Это был перебор. Алина, не раздумывая, схватила свою сумочку, выгребла оттуда все, что попадалось под руку — помаду, зеркальце, ключи, зарядку, — закинула ремешок через плечо и вылетела из квартиры, громко хлопнув дверью. Пусть этот безумный фантом живет в её квартире один. Она поедет к подруге, выпьет кофе, успокоится, и завтра наймет экстрасенса или батюшку, который изгонит эту чертовщину.

Но далеко, в глубине её души, звучал смех. Тихий, бархатистый, который шел из ниоткуда.

— Я никуда не денусь, Алиночка, — шепнул голос. — Я — твое отражение. Ты меня не выкинешь.

 

 

 

***

 

Михаил ждал её в кафе через дорогу от её работы. Каждую среду и пятницу, ровно в 14:00, он сидел за одним и тем же столиком у окна, заказывал для неё ризотто с грибами, для себя — стейк с кровью, и ждал, пока она придет, поправит юбку, поцелует его в щеку и сядет напротив. Это был ритуал, который его устраивал, потому что не требовал дополнительных усилий. Он приносил цветы — всегда красные розы, всегда по пять штук, потому что три — мало, семь — уже похоже на семью, а пять — золотая середина. Он рассказывал ей о том, как устал на работе, как его жена опять купила ненужную вазу, как теща приедет на выходные и будет весь день смотреть телевизор. И в конце каждого обеда он сжимал её руку, заглядывал в глаза и шептал: «Всё решается, Алина. Осталось совсем немного. Я подал документы».

Алина слушала вполуха, механически пережевывая ризотто, которое с каждым разом казалось все более резиновым. Её голова была занята тем, что она видела сегодня утром и строила планы, как выкинуть это проклятое зеркало. Найти грузчиков, соседей, кого угодно, и убрать эту дубовую раму из своей жизни, даже если придется разбить зеркало на мелкие кусочки и вынести по частям.

 

— Ты сегодня рассеянная, — заметил Миша, сжимая её руку поверх скатерти с такой силой, что хрустнули косточки. — Что-то случилось? Проблемы на работе? Или ты переживаешь из-за нас?

— Нет, — улыбнулась Алина своей фирменной улыбкой, которую приберегала для особенно трудных клиентов, когда отказывала им в выплате по страховке. Эта улыбка была теплой, как солнце, и такой же обжигающе фальшивой. — Просто задумалась о нас. О том, что будет дальше.

 

— Алина, я всё решу, — зашептал он, наклоняясь через стол так низко, что чуть не уткнулся носом в её тарелку. Его дыхание пахло луком и мясом. — Я уже подал документы. Осталось только решить вопрос с квартирой, с машиной, с детьми, с собакой, с тещей…

— И ещё с миллионом разных дел, — закончила за него Алина с легкой грустью, которая была настолько же искренней, как её утренний макияж. Она любила его за то, что он был недоступен, за эту сладкую боль запретного плода, который висит высоко и никогда не упадет в руки. Её философия жизни была проста, как дважды два: мужчина должен быть как шоколад. Иногда горький, иногда молочный, но всегда в красивой обертке. И, желательно, чтобы его можно было съесть и не поправиться. Миша был молочным. Приторным, слишком сладким, с легким привкусом ванилина и обязательств, которых он никогда не выполнял. Он дарил ей чувство безопасности, даже если эта безопасность строилась на руинах чужой семьи, на слезах его жены и на его собственной трусости.

— Я позвоню тебе вечером, — пообещал он, целуя её в щеку, оставляя на ней влажный след, который она тут же вытерла салфеткой. — Мы сходим в кино. Или просто посидим у тебя. Я соскучился.

— Да, конечно, — кивнула она, но в голове у неё уже созрел план. Она не поедет домой. Она поедет к подруге Лене, выпьет вина, расскажет ей про зеркало, и Лена посоветует ей нормального психиатра. А в выходные она наймет грузчиков, чтобы они перетащили это дурацкое зеркало в другую комнату — в гостиную, в кладовку, на балкон, куда угодно, лишь бы оно не стояло напротив её кровати и не пялилось на неё, когда она спит или, не дай бог, занимается любовью.

 

Но Лена, как назло, улетела в командировку в Питер, и Алине пришлось вернуться домой. Она открыла дверь с таким чувством, будто входила в клетку с тигром. Зеркало все ещё стояло на своем месте, в центре спальни, грозное, темное, но отражающее только её собственную фигуру в джинсах и водолазке. Она осторожно подошла к нему, ожидая, что оттуда выскочит её «личный демон» с новой порцией яблок или, что еще хуже, с комментарием о её прическе. Но зеркало было пустым, чистым, как совесть новорожденного. Только её отражение — уставшее, с припухшими глазами, без косметики, с легкой сединой у висков, которой она стеснялась и которую закрашивала каждый месяц.

— Боишься дневного света, трусишка? — спросила она у зеркала, чувствуя себя полной идиоткой, разговаривающей с мебелью.

Никакого ответа. Тишина. Только часы тикали на стене и где-то за окном шумела проезжая машина.

 

Она позвонила соседу Вите, здоровому парню с татуировкой дракона на весь бицепс, который работал в ритуальном агентстве и всегда соглашался помочь за бутылку коньяка. Витя пришел, глянул на зеркало, присвистнул.

— Нихрена себе рама, — сказал он, почесывая затылок. — Тяжелая, как гроб с покойником. Но мы справимся. Куда тащить?

— В гостиную, — кивнула Алина. — Подальше от спальни.

 

Они вдвоем, кряхтя и матерясь, перетащили дубовую конструкцию через коридор в гостиную, поставили её в дальний угол, и Алина с облегчением выдохнула. Теперь в спальне осталось висеть скромное, бездушное, стерильно-чистое зеркало из Икеи, которое отражало только то, что должно, и не подавало никаких признаков жизни.

— Выпить хочешь? — спросила она Витю, чувствуя благодарность.

 

— Не, я на смену через два часа, — отказался он, вытирая пот со лба. — Если чё ещё надо — будет звони.

Он ушел, оставив её одну в тишине. Алина заварила чай, села в кресло в гостиной, напротив переставленного зеркала, и осторожно посмотрела на его темную поверхность. Ничего. Она чувствовала себя победительницей. Она переиграла судьбу, переиграла глюки, переиграла собственное безумие.

 

Через два дня наконец-то пришёл Миша.

 

Она ждала его с нетерпением, потому что соскучилась. Странно, но отсутствие зеркального наблюдателя сделало её более чувствительной к Мише. Она хотела его тепла, его неуклюжей нежности, его тяжелого тела поверх её тела. Она хотела забыть о Ди, о его глазах, о его голосе, который шептал ей правду по ночам. Она хотела просто быть женщиной, которую любят, даже если эта любовь вторична и ущербна.

Они целовались в прихожей, Миша был пьян — немного, ровно настолько, чтобы быть настойчивее обычного. Он снимал с неё платье, расстегивая пуговицы с той же сосредоточенностью, с какой хирург орудует скальпелем в операционной. Он дышал в её шею, шептал что-то про то, как она прекрасна, как он хочет её, как он устал от своей жены. И они повалились в постель, оставив одежду на полу, как следы кораблекрушения.

Все было как обычно: тепло, влажно, неизбежно. Миша двигался ритмично, закрыв глаза, старательно делая своё «мужское дело», и Алина тоже прикрыла глаза, чтобы не видеть ни его лица, ни своего отражения в икеевском зеркале. Но вдруг она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Приоткрыв один глаз, она посмотрела в сторону двери.

 

Дверь в гостиную была приоткрыта. Она точно её закрывала. Она помнила, как повернула ключ, как проверила ручку. И всё же дверь была открыта, а в щель было видно край дубовой рамы.

Она замерла, приподнявшись на локтях. Сердце забилось так сильно, что заглушило дыхание Миши.

— Алина, не отвлекайся, — прошептал он, пытаясь притянуть её к себе.

— Миша, подожди, — выдохнула она, глядя на дверь.

И тут дверь окончательно распахнулась настежь, словно её толкнул невидимый великан. Зеркало стояло прямо напротив кровати. Она ясно видела, как оно переехало — теперь оно было напротив и смотрело на неё, а в нем, прислонившись плечом к раме и засунув руки в карманы джинсов, стоял Ди. Он смотрел на них с выражением кинокритика на скучной премьере. На его лице читалось снисходительное любопытство, легкая насмешка и, кажется, зависть — хотя завидовать было нечему.

 

— Неплохо, — мысленно донеслось до Алины. Голос был ясным и четким, будто кто-то говорил прямо у неё в ухе. — Техника, конечно, хромает. Второй номер, поза стандартная, без фантазии. Но рвение, рвение есть. Ага, он сейчас кончит. Через минуту. Скукота, Алина. У тебя унылый выбор.

Алина задохнулась от возмущения. Она попыталась выскользнуть из-под Миши, толкнула его в плечо, но он, приняв это за игру, прижал её крепче, вдавливая в матрас.

— Миша, постой, мне… мне нужно в туалет, — пролепетала она, чувствуя, как её голос предательски дрожит.

— Сейчас, малыш, сейчас, — прохрипел он, ускоряя темп. — Еще секунду.

 

Ди в зеркале закатил глаза и демонстративно зевнул, прикрывая рот ладонью. Затем он достал из кармана (откуда, из какого кармана, если он был всего лишь отражением?) яблоко и надкусил его, громко хрустя. Звук был слышен только Алине.

Она закрыла глаза, чтобы не видеть этого наглого юнца. Она пыталась сосредоточиться на Мише, на его дыхании, на его руках, но в голове крутилась только одна мысль: «Этот придурок в зеркале видит всё. Всё! И он ест яблоко, как будто смотрит порнофильм!»

 

Когда Миша, наконец, обессиленный, скатился набок и захрапел с той же скоростью, с какой засыпают моржи, Алина вскочила, запахнула халат и, крадучись, чтобы не разбудить его, подошла к двери гостиной.

Она вошла, закрыла за собой дверь, повернула ключ дважды, и только потом посмотрела на зеркало.

Ди стоял внутри стеклянной глади, прислонившись к раме, и улыбался во весь рот. Улыбка была сияющей, довольной, как у кота, который сожрал канарейку.

— Ты! — прошипела Алина, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я же убрала тебя! Я переставила тебя в другую комнату!

— А я переполз, — пожал плечами Ди, поправляя воображаемый галстук, которого на нём не было, но жест был таким естественным, будто он носил его всю жизнь. — Ты думала, я привязан к месту? Я привязан не к стене, Алина. Я привязан к тебе. И к твоей спальне. Ты будешь заниматься любовью, а я буду смотреть. Это моя работа. Это моя единственная функция, если хочешь знать.

— Это извращение! — возмутилась она, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Она ненавидела себя за то, что краснеет, ненавидела его за то, что он видит её насквозь.

 

— Это искусство, — возразил Ди с абсолютно серьезным лицом. — Между прочим, я здесь как приложение к твоей фантазии. Разве тебе не хотелось, чтобы за тобой наблюдали? Разве тебе не нравится, когда у тебя есть зритель? Ты ведь не просто так держала это зеркало напротив кровати с самого первого дня, ещё до того, как я появился. Ты хотела видеть себя. Я — это твоя лучшая версия, Алина. Твоя отраженная сущность.

 

Алина застыла. В его словах была мерзкая, липкая правда, которая заползала под кожу, как игла шприца. Она действительно любила смотреть на себя в зеркало во время секса. Ей нравилось видеть своё лицо, искаженное страстью, свои руки, сжимающие простыни, своё тело, которое становилось красивее, когда его касался мужчина. Она была нарциссом, и зеркало было её наркотиком.

— Значит так, — сказала она ледяным тоном, пытаясь взять себя в руки. — Либо ты превращаешься в обычное стекло, когда я привожу мужчин, либо я разбиваю твоё пристанище вдребезги, — закончила Алина, чувствуя, как её голос дрожит от смеси страха и ярости.

Ди склонил голову набок, разглядывая её с таким интересом, будто она была редким экспонатом в музее странностей. Он откусил ещё кусочек яблока, прожевал медленно, смакуя, и только потом ответил:

— А вот и не разобьёшь. Я заговорённый, Алиночка. Графиня постаралась — пригласила какого-то монаха с Тибета, или он был не монах, а колдун, я уже не помню, сто лет прошло. Суть в том, что ты можешь бить по стеклу кувалдой, можешь кидать в меня стульями, можешь вызвать экзорциста с кадилом — я останусь. Стекло треснет, я переползу в трещину. Разобьёшь на осколки — я буду в каждом осколке, и каждую ночь ты будешь видеть меня в каждом из них. Я буду везде. В ванной, в прихожей, даже в ложке, если она блестящая. Ты сойдёшь с ума быстрее, чем успеешь вызвать такси до психиатрической больницы.

Алина почувствовала, как холод пробегает по позвоночнику, сворачивается в клубок где-то в желудке и начинает сосать изнутри. Она представила себе эту картину: тысячи осколков, и в каждом — его наглая улыбка, его глаза цвета виски, его вечное яблоко. Она бы не выдержала и дня.

— Но, — продолжил Ди, делая шаг ближе к стеклу, так что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица, разделённых только холодной гладью, — давай заключим сделку. Когда ты приводишь сюда этого толстяка — я молчу. Я превращаюсь в обычное стекло, в бездушный отражатель, и не мешаю вашим утехам. Ни звука, ни взгляда. Честное зеркальное. А когда его нет, когда ты одна, мы общаемся. Я буду для тебя компанией. Это веселее, чем сериалы, поверь мне. Я знаю кучу анекдотов, миллион забавных историй, и самое главное, у меня есть чувство юмора.

Алина сжала виски. В голове паровым молотом стучали мысли. С одной стороны — нормальный, живой мужчина, пусть и женатый, пусть и с пивным животом, пусть и фармацевт, который никогда не разведётся. С другой — галлюцинация в зеркале, которая была остроумнее, красивее, чертовски интереснее и, самое главное, честнее любого мужчины, которого она знала.

— Договорились, — скрепя сердце выдохнула она. — Но ты обещал. Когда Миша здесь, ты — просто стекло.

— Слово демона, — улыбнулся Ди, прикладывая руку к сердцу. — А мы, демоны, если уж даём слово, то держим его. Поверь.

Она вышла из гостиной, заперла дверь и вернулась в спальню. Миша спал, раскинувшись на кровати, как морской котик, и тихо похрапывал. Алина легла рядом, но не могла уснуть. Она смотрела в потолок и думала о том, какая странная жизнь: сейчас она между двух мужчин, один из которых женат, а второй — даже не человек. Она между обязательствами и фантазией. Между грузным телом и стройным отражением…

 

***

 

Прошла неделя. Ди держал слово. Когда Миша приходил, зеркало в гостиной было немым, пустым, безжизненным. Алина проверяла — подходила, смотрела, дышала на стекло, и ничего. Только её собственное лицо и обеспокоенные глаза. Но как только Миша уходил, хлопала дверь, и Алина оставалась одна, Ди появлялся снова. Он сидел в кресле внутри зеркала, читал книгу (откуда она у него была — загадка), пил чай из красивой фарфоровой чашки и ждал хозяйку, чтобы поболтать.

— Как прошёл день? — спрашивал он с такой интонацией, будто они были женаты двадцать лет.

— Нормально, — отвечала она, садясь напротив на диван. — Миша опять обещал развестись.

— И ты ему веришь?

— Нет, — честно признавалась она. — Но мне нравится, когда он это говорит. Это как сказка на ночь.

— Сказки на ночь должны заканчиваться хэппи-эндом, — задумчиво говорил Ди. — Твоя заканчивается тем, что он от тебя уходит жить к ней, к жене. Это плохая сказка.

— А какая хорошая? — спрашивала она, чувствуя, как в груди поднимается странная теплота.

— Хорошая — это когда ты просыпаешься утром и смотришь в зеркало, и тебе не нужно никого ждать, потому что ты уже есть. У тебя есть ты. А я, как дополнение, — улыбался он.

 

Их разговоры становились всё глубже. Алина рассказывала ему о своём детстве, о том, как отец бросил мать, о том, как она боялась повторения этой истории в своей жизни. Ди слушал, не перебивая, и иногда задавал такие вопросы, которые никто никогда ей не задавал. Не «как дела на работе?», а «чего ты боишься больше всего?». Не «что будешь на ужин?», а «когда ты была счастлива в последний раз?».

Она начала замечать, что ждёт его больше, чем Мишу. Что, когда она лежит в постели с Мишей, смотрит в сторону гостиной, думая о Ди. Что она сравнивает их: Миша — грузный, шумный, прямой, как палка; Ди — лёгкий, остроумный, неуловимый, как дым. Миша говорил о бытовухе; Ди говорил о жизни. Миша целовал её в шею; Ди смотрел ей в глаза и видел её насквозь.

 

Однажды, после очередного визита Миши, Алина подошла к зеркалу и спросила прямо:

— Ты хочешь меня?

Ди замер. На его лице впервые не было улыбки. Он посмотрел на неё серьёзно, почти грустно.

— А ты хочешь меня, Алина? — спросил он тихо. — Или ты хочешь, чтобы тебя хотел кто-то, кого не существует? Это удобно — любить отражение. Ведь нельзя разбить сердце о зеркало.

Она прижалась лбом к стеклу, чувствуя, как оно становится тёплым от её дыхания. Или от его дыхания? Она уже не различала.

— А что, если я разобью стекло? — прошептала она, и в голосе её звучала такая тоска, что даже Ди вздрогнул.

 

— Тогда я стану тысячью осколков, — ответил он. — И ты будешь видеть меня повсюду, но не сможешь коснуться. Это будет хуже, чем сейчас. Поверь мне.

 

Она не разбила. Она отошла, заварила чай, включила телевизор и попыталась забыть о том, что её настоящая жизнь происходит не в реальности, а по ту сторону зеркала.

 

Но через месяц всё изменилось. Миша, наконец, ушёл от жены. Пришёл к ней с чемоданом, с горящими глазами, с обещанием любви до гроба. Он стоял перед дверью, сжимая ручку чемодана, и ждал, когда она его впустит.

Алина стояла напротив, скрестив руки на груди. В гостиной было открыто зеркало — она специально не закрыла дверь. Она видела, что Ди стоит внутри, засунув руки в карманы, и молчит. Он не мешал. Он просто ждал её выбора.

— Миша, — сказала она тихо, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я тебя люблю. Но я не хочу быть твоим спасением. Я не хочу быть той, к кому приходят, когда разбивается прежняя жизнь. Я хочу быть той, кого выбирают с самого начала.

— Что? — опешил Миша, и его лицо побелело, как бумага. — Ты же хотела! Ты же говорила мне каждый день! Ты говорила, что ждёшь этого!

— Я хотела тебя, когда ты был не свободен, — честно призналась она. — Мне нравилась игра. Мне нравилось быть той, ради которой изменяют. Это давало мне власть. Но когда ты здесь, когда ты стоишь у моей двери с чемоданом, я вижу, что мы не подходим друг другу. Ты слишком предсказуемый, Миша. А я хочу… не знаю. Хочу чего-то другого. Прости.

 

Она закрыла перед ним дверь. Миша долго стучал, кричал что-то про неблагодарность, про то, что он всё бросил ради неё, но она стояла у двери и слушала, пока шаги не стихли внизу по лестнице.

 

Она прошла в гостиную. Ди был в зеркале, и в глазах его не было ни насмешки, ни злорадства. Только странная, почти человеческая печаль.

— Ну что, — спросила она, улыбаясь сквозь слёзы. — Я теперь одна.

— Теперь ты свободна, — поправил он.

— Но ты остаёшься?

— Всегда, — кивнул он. — Только теперь без всяких «Миш». Теперь только я и ты. И твоя фантазия. Но знаешь… может быть, это и есть счастье?

Алина задумалась. Она подошла к зеркалу, прижалась ладонью к стеклу.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Даже если ты — только отражение.

— А я люблю тебя, — ответил он, прикладывая свою ладонь к её ладони с обратной стороны стекла. — Потому что ты единственная, кто меня увидел.

 

Она отошла от зеркала, тайком смахнула слезу и пошла на кухню.

Заварила чай.

За окном занимался рассвет. В зеркале, в гостиной её никто не ждал — только она сама, уставшая, но счастливая.

 

Или ей только казалось?

 

Алина улыбнулась и поднесла чашку к губам. Зеркало за её спиной молчало. Но она знала: он там. Он всегда будет там. Это не было проклятием. Это было её собственное отражение, которое она наконец научилась любить.