Она сидела поодаль от себя, чтобы не сорваться и не закричать со злости на своё жёлтое, цвета одуванчикового варенья тело: "Мол, чего разлеглась, старая калоша? К Пасхе не успела ещё сделать генеральную в доме, а кроме тебя до этой стерильной чистоты никому нет дела!" Но тело всё равно её уже не слышало и не слушалось, хотя неоднократно ранее намекало: "Обрати на меня внимание..."

 

Она продолжала дальше сидеть на своём любимом, облезшем от краски табурете, осознавая происходящее, смотрела с особым, проникающим взглядом на приходящих и уходящих и думала: на кого же она это оставила?

 

Посмотрела в буфет на свою любимую чайную чашку, которую мама привезла из Кривого Рога после поездки к своей старшей сестре. И вспомнила, как мама вернулась в то лето с хвостиком в виде племянницы. И как эта самая племянница, приехав в деревню, где ни троллейбусов, ни трамваев, шла своими непривыкшими к долгим пешим прогулкам белыми ножками (тогда ещё без единой ссадины) три километра от вокзала до дома, а потом села на первый попавшийся пень посреди улицы и как заорёт на всю округу: "Кажи нашим: ни поеду, ни пиду!"— и сразила всю деревню этим криком наповал . Ребятня бегала за ней и спрашивала своими любопытными до чёртиков глазами: "А как у вас это называют? А как то называют?"— и смеялись до того момента, когда от смеха начинают болеть щёки, но всё равно продолжали: "Скажи ещё,скажи ещё!"— и ухахатывались. Больше всего им нравилось слово "Попелюшка". Они так её и прозвали и каждое лето спрашивали: "А Попелюшка приедет на летние каникулы?"

 

"Скоро все встретимся"— подумала она и вышла в коридор, вглядываясь в каждый сантиметр своего дома, разглядывала как-то всё по-особенному, будто уже прощалась, хотя до последнего такси оставалось целых три часа времени, можно сказать, вагон, который, к сожалению, последний.

 

На кухне две снохи уже делили между собой кухонное имущество. И она подумала: "Не зря я недолюбливала этих серых тихонь: одна бредила только диетами — кефир, семена льна, тьфу, прости Господи, — которую выворачивало только от слов "жареная картошка со шкварками", а у второй, кроме яркого, вульгарного макияжа, ничего больше яркого-то и не было". Но они обе были похожи руками, которые непонятно откуда выросли и для чего.

 

Она переживала за сыновей. Но они сильные, каждому за пятьдесят, справятся.

 

Чашка смотрела на неё сквозь стеклянные дверцы старинного буфета. Она сразу узнала, что напротив, хоть и на первый взгляд кажется, что никого и нет, но сидит именно она, так как на том бесперебойно и нагло скрипучем табурете больше никто не мог усидеть больше одной минуты. Чашка её видела через идеально чистые дверцы, которые её любимая хозяйка натирала каждый день. Она вообще любила чистоту, и чашка всегда удивлялась и восхищалась тем, с какой любовью она наводила порядок в доме, выбивала веником половицы так, будто чертей выгоняла.

 

А те, кто были вхожи в дом, так и не понимали, кому она эту чистоту наводит и почему она так тряслась над чашкой, будто белый свет над ней сошёлся клином. А он на самом деле над ней сошёлся после смерти мамы, и чашка об этом прекрасно знала. Она знала все секреты своей хозяйки, ведь каждый день она делилась именно с ней, с чашкой, всем, что происходит вокруг. Знала, например, что розы нужно открывать в начале апреля, а клубнике летом обязательно каждые две недели обрезать вездесущие усики, которые пытаются захватить весь огород в свой клубнично-побеговый рай. А теперь кто этим будет заниматься, кому до этого дело? Да и кто будет слушать какую-то там чашку, даже если она попытается рассказать. Это она для хозяйки была не просто чашкой, а чашкой со своим именем, которую она ласково называла Мотей, никто не знал почему, как и сама Мотя. Но ей это очень нравилось. А для других Мотя была обычной чашкой как и все.

 

И Мотя решила, что если она сейчас не сделает это, то её будущее — это замусоленные бока и скучные вечера за пыльными дверцами буфета, который без хозяйки станет для неё заброшенным замком, для её заброшенной без чайной жизни, или ещё хуже — сразу отправят в мусорное ведро.

 

Чашка стала ждать, когда откроют дверцы, чтобы достать тарелки, которых в буфете было ровно сорок. Тарелки ждали своего случая: либо свадьбу, либо похороны. На остальные мероприятия обходились обычно меньшим их количеством, которых хватало на кухне. И вот когда дверцы буфета стали дёргать неуклюжие и чужие руки, она собралась с духом и сделала движение вперёд и, проскальзывая между рук открывающего, кокнулась на пол, звеня каждой клеточкой своего фарфорового тела, чтобы уйти вместе с ней.

 

Они стояли поодаль от себя прежних и наблюдали, как кто-то, завернув разбитые черепки в ситцевый платок, положил его рядом с непослушным телом. Ещё раз окинули прощальным взглядом каждый до боли знакомый закуток уютного дома и вышли, держась друг за друга своими преданными душами.