1. Роднуля

 

— Поцелуй меня, — сказала Осень без малейшей сентиментальности и развязности. «Поцелуй» было сказано так, словно важен лишь поцелуй.

 

Осень шафрановая, только что пришедшая, ещё не совсем величественная, с сохранившейся летней привлекательностью, сидела слева от него. В парке безлюдно. В парке красиво. Обычные удобные скамьи с широкими спинками и сиденьями.

 

Он не обернулся на голос — узнал бы его из многих-многих: не совсем мелодичный, красивый или уверенный, а осенний, чуть с придыханием, явственно выделявшийся из всех остальных. Обернуться означало бы увидеть пустую скамью, хоть присутствие было таким явным: чувствовалось тепло.

 

Она встала, красивыми руками неторопливо встряхнула чуть озолотившиеся кудри. Такою он и представлял Осень: миниатюрной, плавной. Ничуть не смущаясь, затанцевала, подпевая откуда-то появившейся песне:

 

«За ней единственной моей

Всё разделил я с ней…».

 

Его передёрнуло. Он не любил ни эту песню, ни певца. Танцующая помнила об этом, но сделала вид, что забыла, и как будто случайный взгляд на него застал её врасплох — ах! Музыка оборвалась. Осень с присущим ей лёгким ветерком выдохнула:

 

— Роднуля!

 

Вот взялась на его голову! Отмахнулся, как от назойливой мошки — словно это не он, погружённый в симулируемый мир, видел её, а она по собственной воле, выпав из виртуального пространства, преследовала его.

 

— Виртуальные элементы должны существовать внутри цифровой вселенной, а не накладываться на реальность, — проворчал в пустоту.

 

И сразу же, не в силах скрыть улыбку от её обаяния, подумал: «Михайлов… да и ладно»...

 

2. Пора избавляться

 

Дома она скинула слипоны, выскользнула из плаща, сбросила его на пол. Оставшись в свитшоте и коротких брюках, босая, с невозмутимым видом зашлёпала в гостиную; его взгляд невольно задержался на стройных щиколотках. Плюхнулась на диван.

Отвернулся. Направился в кухню.

 

Жарил котлеты и внезапно ощутил на шее тёплое дыхание. Затем, как всегда неожиданно, её руки обняли его сзади, голова легла на спину. В воздухе пронеслось шёпотом:

 

— Роднуля.

 

«Могла бы ужин приготовить».

Разомкнула руки. Он открыл кран... она, опережая его, подставила ладони чашкой под воду, выпила, забавно вытянув губы. Он любил такие моменты игр его разума.

Повернулся — никого. Лишь тень отпрянула… показалось…

 

За столом он опять укоризненно, но не без очарования, наблюдал, как она, не взглянув на вилку, взяла котлету из его тарелки, съела её и облизала пальцы.

 

— Вкусно, роднуля. «Один день» посмотрим! — снова плюхнулась на диван.

 

— Матч сегодня! — пробурчал, подходя к ней.

 

Она уже преспокойно спала. Сидя на краю дивана, он смотрел на волнистые волосы, лоб с красивыми вразлёт бровями, безмятежно закрытые глаза, прямой нос, в точности подходящий к удлинённому овалу лица. Губы… чёртовы губы! Манящие, естественно алые — писала (в сообщении), что не признаёт помады. Отвёл взгляд от упругих небольших грудей, отчётливо выступавших под обтягивающей кофтой.

 

Вдруг выпрямился, замер, осознал:

«Проскочили весна и солнечное лето… пора избавляться от тебя».

 

Он знал, их виртуальная связь не вынесла бы интрижки на стороне. Она этого не переносит. Значит, нужно завести… И ушёл бесплотный образ, сотворённый воображением. Со свойственной ему прозорливостью предположил: «Навсегда. Катись!». Мысленно захлопнул дверь.

 

Долго сидел, глядя в ноутбук. Полегчает… Нужно лишь написать что-нибудь, пусть не гениальное. Да и не профессиональный он поэт, чтобы писать гениальное, — любитель. Минуты трепещущей тоски. Слова — может, где-то, когда-то им слышанные, а может только что его посетившие — пришли:

 

«И сжалась в панике любовь…».

 

3. «Служебный роман»

 

Майя вошла в зал к бассейну и, бросив «Я здесь», опустилась на шезлонг. О чём думала Люпа, стоя у кромки воды спиной к ней, трудно предположить. Майя молча наблюдала за ней — не хотела прерывать её мысли. Хотя не помешало бы, встряхнуть, спросить: «Ты дура?». Дружили они давно, и притворяться милыми и любезными им было незачем. После того как Люпа осталась одна — о муже предпочитали не вспоминать, — она невольно становилась свидетельницей её личной жизни, от этого их дружба приобретала доверительность и глубину.

 

У Люпы, разумеется, были и имя с отчеством, и фамилия мужа. А прозвали её так в честь Людмилы Прокофьевны из «Служебного романа» — фильм она полюбила с первого просмотра, пересматривала бесконечно и сыпала цитатами так часто, что их знало всё её окружение.

-----

 

Вот сколько времени прошло: вся осень и целая зима. И Майю уже не беспокоило — скорее раздражало состояние Люпы. Нервировало, что так всеми любимый блеск в её глазах сменился апатией, а взгляд сделался невыразительным. Злило молчание, перерастающее в привычку. Руминация? Не настолько же она глупа!

 

Боже мой, как часто самые обычные совпадения мы принимаем не за случайность, а как знаки судьбы! И даже догадываясь, что они ошибочны, считаем их логичными, убедительными, строим на этом основании реалистичные догадки, а подчас и отношения. Когда же эта иллюзорность разбивается о факты, опустошение сравнимо разве что с выжженной пустыней.

 

И чтобы подруга не испытала такую досаду, Майя ненавязчиво, но упорно указывала ей на недостатки виртуального «друга», ставшего причиной душевного смятения Люпы. Та хмуро слушала, но, пожалуй, не слышала.

-----

 

В пляжном платье, стройная и гибкая, Люпа наклонилась к воде, провела рукой по поверхности и, обернувшись, улыбнулась:

 

— Какая прекрасная вода, Май! Красивая – синяя!

 

Майя не узнавала подругу: в гулком пространстве голос той отдавался звонким хрусталём, глаза сияли, в движениях проснулась прежняя витальность.

 

— Вода как вода… каждый день плаваешь…

 

— Да?..

 

Они не виделись всего вечер и ночь. Что произошло?

 

— «Мир антиподов» прочитала… — точно услышав немой вопрос, ответила Люпа тихо, как-то стыдливо.

 

— О! Прочла? Я тебе на него указала.

 

— А... спасибо. Знаешь, мне кажется, я была ею… этой… Стин… хуже, тенью была среди развалин; духом в мире пустоты. Даже земля под ногами – и та была ненадёжной, а сейчас словно преобразилась, стала прочной.

 

Майя незаметно вздохнула: «Очнулась! Слава богу!». А та внезапно, как только что говорила про воду, продолжила восхищённо:

 

— Ты видела солнце?! А почки на ветвях? Набухли, дали зелёные росточки. Деревья фруктовые расцвели, я сфоткала, смотри, вишнёвое!

 

— Так весна... март, недели две как расцвели.

 

— Да? Не замечала, надо же, ничего не замечала.

 

Подруги разом зашлись смехом, узнав в произнесённых словах кадр из «Служебного романа». Заговорили голосами актрис.

 

Люпа (тоном Калугиной):

 

— Какая занятная репродукция «Джоконды».

 

Майя (как Верочка):

 

— Да что вы, Людмила Прокофьевна! Это же не репродукция, это наша вычислительная машина, Баровских запрограммировал.

 

— Да?

 

— Да! Уже месяц висит.

 

— Да что вы? Не замечала... Вы подумайте, ничего не замечала! Ой, как не хочется, боже мой, как не хочется, но надо идти руководить!

 

Добавила:

 

— Но прежде нужно поплавать. Май, давай!

 

— Не, не хочу. А что с «этим»? Синтетические песенки...

 

Люпа поморщилась, перебила:

 

— Перестань! Я дура. Ничьей больше вины.

 

— С возвращением, Люп.

 

— Ага.

 

Она встряхнула золотисто-русые локоны, скинула платье, надела наушники водонепроницаемого плеера, плюхнулась в воду.

 

И необязательно знать Майе, что в ушах звучал Шура:

 

«А мне всё снятся сны, а мне всё снятся сны.

В которых время замирает, и тебя я не теряю...».

 

Никому необязательно знать.

 

А свет — мягкий, нежный — делал своё дело: таинственно лился откуда-то сверху, из мерцающих трубок, скрытых за натяжным потолком и в глубине бассейна.

Будто кто-то очень сильно позаботился.