I.

Вот же как в жизни бывает: миллионы людей, отрицавших любую религию, стали вставать на колени и молиться всем богам о спасении. Человеческий мир за последние полтора года изменился до неузнаваемости. Сама земля нам не рада: раскалённая почва пресекает все попытки добраться пешком до нетронутых мест, по ногам волочится такой же горячий, тяжёлый и жёлтый дым. Грозы. Эти сухие грозы, разрывающие небо в клочья... Что может внушать страх сильнее? – Чума. Страшный вирус с каждым днём уносит всё больше и больше людей.

 

Госпитали есть. Даже у нас в глубинке один такой имеется, – известный дурной славой. Шлакоблоковая скудельница. Если однажды попал сюда – живым точно не выйдешь. Местные скудельницу за километр обходят, но есть и те, кого и смертью, и смердом не напугать.

 

Не каждая погибель – это плод стараний вируса. Пока кто-то падает замертво от страшной болезни, кто-то отчаянно пытается приложить к виску пистолет и нажать дрожащей рукой на курок. Некоторые альтруисты отдают себя науке: живыми или мёртвыми, неважно, но иногда это явное следствие заранее обдуманного суицида. У бедных людишек совсем не стало смысла жизни. Но у меня он есть, и я его не брошу.

 

II.

Солнце скрылось за горизонтом, и я вышла на улицу. Говорят, делать это опасно – мол, последние события отняли у разумного человека всё человеческое, вновь обратив его в животное. Не сказать, что мне действительно не было страшно идти по темноте одной, я лишь жалела всех этих мародёров и разбойников. Все чувствуют голод, а всем ли дано его утолить?

 

Людей на улице было больше, чем я себе представляла, но у госпиталя – ни души. Мне захотелось поближе рассмотреть это цементное чудище. Меж кирпичей скрипели крупицы песка и пыли, казалось, ветер продувает здание насквозь. На крыше развевалось когда-то белое полотно с красным крестом. Оно стало желтовато-серым, по нему будто прошлась толпа шахтёров. Я взглянула на окна. Выглядели они хлипко, казалось, держались на пластилине. На мою беду, стёкла были либо тонированные, либо закрытые чем-то изнутри. Единственное решение – войти внутрь.

 

Я толкнула скрипучую дверь и стала осматриваться. На всю прихожую была лишь одна рабочая лампочка, особо тёмные углы освещались хозяйственными свечками. Мои глаза бешено бегали в ожидании опасности. Я заметила лишь три человеческие фигуры, все они напоминали мне женщин в белых бурках. Одна из них спала, склонив голову к письменному столу. Две другие громко смеялись где-то в конце коридора.

 

Я тихо закрыла за собой дверь и стала двигаться вдоль палат маленькими шажками, осторожно заглядывая в каждую из них, пока не нашла нужную.

Я проскользнула в маленькую мрачную комнату. В носу засвербил запах аммиака, на виски давило чувство безысходности, голова закружилась. Кокон, лежавший на металлической кровати напротив меня, зашевелился.

 

III.

Я подходила к койке на цыпочках, ибо до сих пор не была уверена, что делаю всё как надо. Из-под тонкого одеяла выглянули большие и усталые глаза. Это были они – глаза, за которыми я и пришла сюда.

 

– Герман... Ждал меня? – спросила я, пытаясь сдержать слёзы.

 

– Кто же пожаловал ко мне? Ангел ли, посланный с небес? Суккуб ли?

 

– Да я тут... Без тебя! Я почти... Я... Я чуть с ума не сошла, а тебе лишь бы шуточки! – возмущалась я, подавляя невольную улыбку. Зато теперь я чувствовала: всё как раньше, никакой трагедии, никаких больничных стен. Всё как тогда, когда можно было просто жить.

 

– Ладно тебе, разряжаю обстановку. Ты же не думаешь, что я не скучал по тебе, свет очей моих? Мне тут грустненько без тебя, печальненько... Иди, обниму!

 

И заключил он меня в такие объятия, каких раньше у нас не было. Хотелось лишь сжать друг друга до хруста. Уткнуться носом в плечо. Стать единым целым. Не отпускать... Никогда больше не отпускать... По моей спине покатились горячие капли.

Герман прежде никогда не плакал. Я не знала, что говорить и что делать, но и проигнорировать мокрую от слёз одежду тоже было нельзя.

 

– Я больше тебя не оставлю, всё будет хорошо!

Он посмотрел на меня так, будто я сказала нечто очень глупое. Но милое.

 

– Хорошо, Лея, тебе верю...

 

– Расскажи мне хоть, как ты тут. С тобой только двое лежат?

 

- Мужик слева давно тут лежит. Я думал, он немой, пока не услышал ночью как тот молитву читает. Выгладит как скала, лежит как скала, молчит как скала. У двери спит щегол, ещё позже моего поступил. Тебе повезло, что он спит, а не рыдает и не бредит. А то, как схватит приступ, смотреть аж на парня больно. Временами медики заходят, промывают глаза, таблетки дают да и всё в целом. Есть добрые медсестрички, есть злые. И ведь не увидишь под химзащитой кто на смену вышел сегодня. Кстати, тебе почему не выдали?

 

- Эмм… инкубационный период, думаю. Ты наверное и не заразен уже.

 

- Странно.

 

- Врачам виднее, – пожала плечами я.

 

 

 

IV.

Наши свидания продолжались уже две недели. Я приносила бумагу, раскраски, гаджеты. Мы содрали с окна плёнку, и в палату стал пробиваться нежный свет луны. Мы танцевали, мы читали друг другу книги. Вся скудельница была нашей – мы в ней единственные живые. И я почти привыкла, что так теперь будет всегда, но в один день всё изменилось.

 

Я пришла пораньше, на закате. Палата была пуста. Был только Герман. Он сидел полулёжа, положив подушку под поясницу. Голова его печально склонилась над сложенными в замок руками.

 

– Здравствуй, родной, где остальные? Выписали?

 

– Ты настолько наивная? Скала умер... Сегодня умер. Щегол покончил с собой сразу после этого. Вот я и подумал, что мне тоже пора.

 

– Ты чего говоришь такое? Это самоубийство! Нельзя сдаваться, вот же я, я с тобой. Мы с тобою вместе умрём, в один де...

 

– Нет! Ты не понимаешь! Скоро будет корабль, сядет на Лавандовом Поле. Эвакуироваться могут только G26MG-отрицательные, я от сестёр слышал.

 

– Как же так... А инфицированные?

 

– А мы будем завещаны. Все до одного. И так ведь смертники. Корабль подадут через 18 часов, до поля пешком где-то 3 часа. Если уйдёшь сейчас, успеешь всё необходимое собрать, города большие по пути посмотреть и спастись в конце концов.

 

– Я останусь с тобой! Мы родились на этой земле, ей же и передадим наши тела. Я обещала, что буду с тобой, и сдержу обещание!

 

– Уходи. Я хочу, чтобы ты ушла.

 

V.

Руки задрожали, ноги сами развернули меня к выходу. Я вышла из палаты молча, не поворачивая головы. Меня будто всю парализовало. Я не помнила, как оказалась дома и распласталась в истерике на полу.

 

На рассвете я попыталась собрать сумки. А что брать? Только самое необходимое? Документы и еду? Сколько мы на корабле будем? Нужно ли мыло, зубная щётка? Что-то в сумку я всё-таки закинула не для того, чтобы реально ею воспользоваться, просто чтобы успокоиться.

Я вышла за дверь и взглянула на небо. Пасмурное и суровое, вершащее над нами правосудие божество раздвинуло свои облака, чтобы дать людям последний луч света. Солнце ударило в мои глаза со всей силы, и я... не смогла. Я со всех ног понеслась к госпиталю, падая, глотая песок. Когда я оказалась у входа, у меня вовсю хрипели лёгкие и жутко болел левый бок. Я ворвалась в знакомую постройку, побежала к палате и увидела то, чего больше всего не хотела. Герман лежал, свернувшись калачиком, из его руки торчала прозрачная трубка – капельница с ядом.

 

– Герман, я заберу тебя, хочешь? Вытаскивай эту штуку из вены, пойдём со мной.

 

– Лея... Возьми меня за руку. Мне так страшно умирать.

 

За моей спиной послышался крик.

 

– Что вы здесь делаете? Быстро на выход! – раздался мужской голос из-под респиратора.

 

– Я не уйду! Я не позволю ему вот так просто умереть в одиночестве. Где ваше сердце? Где ваши...

 

Руки врача вцепились в меня мёртвой хваткой, а затем вытолкали за дверь.

 

– Не трогайте меня! Пустите!

 

– Молитесь, девушка! Молитесь, что вы не успели заразиться и отправитесь на стерильную планету со всеми! Будьте впредь умнее.

 

Я готова была тотчас наброситься на этого мужчину в белом, но что-то меня остановило. Меня накрыло осознанием: я больше ничего не могу сделать, вообще ничего...

 

VI.

Я шла к месту эвакуации. Не обманитесь названием, Лавандовое Поле – не самое приятное место. Раньше здесь, может, и была лаванда, но сейчас тут лишь потрескавшаяся земля, пластиковые бутылки, покрышки, шприцы. Иногда всё это дело мочил дождь, и местность превращалась в опасное болото.

Не заметить издалека корабль было невозможно. Это был огромный металлический монстр. Он шипел, выпускал пар и дым. Горел жёлто-красными сигнальными огоньками. Я подбежала к проводнице, суетливо полезла в сумку за документами.

 

– Девушка, поторопитесь! 15 минут до вылета осталось. Вот не понимаю таких: человечество вымирать будет – всё равно опаздываем. Это вам не школьный автобус, знаете ли.

 

– Простите, я далеко отсюда живу...

 

– Показали бы электронный документ, с бумажками возиться столько времени нужно... Предъявите последний результат теста на РНК G26MG.

 

– Тест?

 

– Вы глухая?

 

– Нет, я просто... Я не знала, что надо было.

 

– Тогда я не могу вас впустить. Тест делается 2 часа.

 

– Но... будут же ещё рейсы, верно?

 

– Только врачебные. Вам нельзя.

 

– Но я же...

 

– Сожалею, ничем помочь не могу.

 

– Я беременна...

 

Проводница подняла на меня глаза. Я пыталась угадать, о чём она думает. Женщина тяжело вздохнула, напрягла уголки губ и щёки и вдруг сказала:

 

– Проходите.