Фарадей сидел на перекрестке, вслушиваясь в нарастающий шум ветра. Впереди чернильной пастой сгущались грозовые облака. Было непривычно и муторно, но почему-то тянуло в грозовой водоворот. Хотелось сбросить благостное оцепенение, чувство покоя и по макушку погрузиться в бурю, стать ее эпицентром, стать повелителем хаоса.

Он разомкнул кулак. На ладони лежал старый медный пятак, подаренный Архивариусом. Откуда эта монета, Фарадей не знал, но она ему нравилась. Думалось, рыжий металл хранил теплоту бывшего мира и воспоминания прежних хозяев. Казалось, что старая денежка может говорить, пересказывать шепотом о своих приключениях, о руках, что ее держали.

Фарадей улыбнулся и с надеждой приложил монетку к уху.

- Ну же, говори! - но монетка молчала. Лишь пролетающий сквозь пальцы ветер создавал мягкий, убаюкивающий шум.

- Не хочешь говорить? Тогда так! - Фарадей подкинул медяшку вверх и подставляя ладонь.

«Орел или решка?» — но вопреки ожиданиям коварный пятак стал на реверс, зажатый линией судьбы.

«Однако...» — Фарадей припрятал подарок в поясной кармашек и медленно встал. Впереди играли всполохи бури, по бокам светило манящее ласковое солнце, а позади виднелась Площадь Переплетений.

- Кто сказал, что нужно всегда идти по прямой? - молодой мужчина закрыл глаза и шагнул в пустое пространство, разделяющее грозовой фронт и ясный солнечный промежуток. Пятки соскользнули с привычной дорожной тверди, а тело погрузилось в пустоту. Казалось, что оно падало между мирами. Его неизбежно тянуло в неизветсоть, расклинивало на атомы и вновь собирало.

Было больно и страшно. Фарадей не решался открыть глаза, наблюдая за вращающимися шестигранниками, переворачивавшими темноту между закрытыми веками и воображением. Цвета перекрещивались, менялись, рябили, а тело продолжало просачиваться между путей, ища разрыв или трещину в миллиардах ходов.

Как же холодно и темно. Вначале показалось, что он умер, стал слепым и недвижимым, как и должно быть после смерти, наверное, должно, если смерть существует, но он точно знал, что такого не может быть. Смерть всего лишь миф, выдуманный глупцами. Жизнь переходит из одной фазы в другую, стоит лишь поменять Перекресток.

Но мышцы затекли, а веки отяжелели, и лишь слух не давал Фарадею примкнуть к лагерю глупцов.

«И какой из меня Пилигрим, если я не могу встать?» — подумал рыцарь дорог и попытался пошевелиться.

Первое движение далось с трудом. Он ощущал себя огромной неповоротливой гусеницей, упавшей с высокого дерева, да не просто упавшей, а вмерзшей в ледяную глыбу. Сверху капала вода, трубно гудел сквозняк, скатывались мелкие камешки, а глаза по-прежнему не желали открываться, будто веки берегли сознание от неминуемого разочарования.

Фарадею встречались разные миры, и он был готов к тому, что то место, куда он попал, не самый лучший клочок пространства, однако тут было даже красиво, если можно назвать красивой маленькую ледяную пещерку на краю горного кряжа. Покачиваясь и дрожа, он соскользнул к выходу.

Лед закончился быстро. Спина и зад буквально пропахали мягкую земляную жижу. Пусть грязно, но как-то сразу стало теплее.

Фарадей не помнил, сколько он так пролежал, пока руки и ноги не отошли от холода. Пробивающаяся по капиллярам кровь таранила и выкручивала каждый сосуд, словно вскрывшаяся река прорывала спящее зимнее русло. Боль казалась нестерпимой. Хотелось кричать, но застывшее горло хрипело под стать пещерному ветру.

Рыцарь очнулся на заре, не соображая, утро сейчас или вечер. С болью в глазах он всматривался в ржаво-алую полосу горизонта, чуть приподнявшись на ноющих локтях.

- И куда это меня занесло? - голос был глух и слаб, хотелось есть, хотелось стать сыном бури и оторвать ноги Архивариусу. Последнего хотелось наиболее остро.

"Хитрая паучья морда! Я еще вернусь и заставлю тебя сожрать сферу правды", - с этой мыслью он перевернулся на живот и, цепляясь за раскисшую землю, стал отползать от ледника, ставшего странной межой между холодным и теплым воздухом.