Колыбель
У реки, где туман серебрится в дубовой листве,
где тропинка, как нить, убегает в прохладу рассветов,
там стоит отчий дом, как исходная точка в судьбе,
где остались надежды, живут колыбельные ветры.
Там скрипела кроватка на грубом дощатом полу,
и качалась луна за окном под простые напевы,
освещая с небес непроглядно-беззвёздную мглу,
что казалось мне яблоком только уже переспелым.
Свет неяркой свечи, над широким дубовым столом
отражался в настенных окладах, на лицах с укором.
Пахло в горнице хлебом, грудь мамы парным молоком
и ночнушка её с незатейливым гладким узором.
Я считал: голос женский — что это закон темноты,
что по взмаху руки затихают любые ненужные страхи,
от тревог избавляют, от серости и тесноты,
дарят свет и тепло, чистоту, как от новой рубахи.
Я не знал, за домом кончается солнечный свет,
что за вишней в саду — разухабистой лентой дорога,
нет разложенных по столу кем-то линялых газет,
нет ни долгих расспросов, ни детства, ни сказок, ни Бога.
Но однажды тропа увела меня вдаль от ворот,
прочь ушёл, посчитав свой ковчег отмирающим прошлым.
Мне казалось, смогу перейти жизни воды я в брод,
что мой старый сюртук уж достаточно мною поношен.
Я ушёл, не заметив, как дом стал чуть ниже травы,
как моя колыбель превратилась в забытые сходни,
я не слышу ветра из далёких дубрав вековых,
стало омутом времени речки моё мелководье.
