Первый раз я попробовала власть на вкус в 27.

Стояла неизвестная мне погода, потому что в переговорной комнате нет окон,

но дверь есть, она приоткрыта,

за дверью офис гудит как улей, стрекочет и льётся.

Мне удаётся смотреть на себя и себе нравиться.

Мне удаётся оставаться клетча'той, шерстяной, я не расплываюсь,

я застыла внутри своей памяти голограммой.

Напротив меня — человек,

он неприятен,

он и не смотрит в глаза,

словно сейчас превратится в прыжок,

руки большие лежат на коленях пока.

Ламинат здесь дешёвый, три доски по периметру,

кофе в железном стакане.

Я начинаю.

 

— Здравствуй, Райков. Я ждала тебя, глазами смотрела.

Синий сожрала депрессия, зелёный и тот невесёлый.

На сайте твоём невозможная грусть,

ни башмак не купить, ни полбашмака,

всё убого и серо, и домик чернеет сиротский.

 

Райков говорит про бюджет и не смотрит, по-прежнему веки я вижу.

Хочется стукнуть по крышке стола кулаком

(никогда не стучала).

Папа стучал по стене, пел о красной калине,

сжимался и горбился — где твоя злость, милый папа?

Не под кроватью, где власть улеглась на коврах,

не на шкафу, где водит она пальцем по пыли пушистой.

 

Где ты, мой свет, я кричу и стучу кулаком,

синяя клетка расходится на животе, петли спуская.

 

Я зажимаюсь и горблюсь, тычу, стучу.

 

Коричневый мой стол, дыши-дыши,

ходи со мной по линиям квадратным,

я знаю, как скрипят карандаши,

я офисная моль в клетча'том платье.

И алых букв надломленная связь

торчит пятном на пожелтевшей губке,

и день стоит как облачная мразь,

где офис омывает в кресле руки.

 

Я говорю человеку с усмешкой: «Такие руки у Вас большие, а у Вас обычная клавиатура?»

Я говорю ему с насмешкой: «а это — что? Кнопки для больших рук?»,

и указываю на экран, где разъезжается сайт.

На экране вихрится некрасивость, бесприютность,

он собирается, он выпрямляется:

«ну, ты агрессор. Сколько вопросов и на все знаешь ответ».

Он шершавится и бугрится, худи его чернеет,

комната зависает и возвращается.

Приоткрытая дверь, неизвестная мне погода,

я смотрю, здесь сидит человек и моё платье

отдаёт приказы, властвует каждой клеткой,

упивается каждой шерстинкой, задаёт те же вопросы,

тебе, милый боже.