Без пяти десять. Свидание подошло к концу у дверей её подъезда. Я чувствовал себя одновременно героем байроновского романа и персонажем дешёвого фельетона. В кармане сиротливо шуршала пустая пачка «Астры». Мои волосы, которые я считал знаменем свободы, на мартовском ветру выглядели лишь как символ затянувшегося отсутствия у парикмахера.

– Ну, я пошла? – она глядела на меня снизу вверх, и в её глазах отражались огни тусклых фонарей ленинградской окраины.

Для неё я был существом из другого мира, где пьют портвейн, цитируют запрещённых поэтов и знают адреса всех подпольных квартирников. Разница в три года в нашем возрасте – это даже не пропасть, а разные геологические эпохи. Она видела во мне сочетание Мика Джаггера и старшего брата, который знает, как устроен этот мир. Это льстило и одновременно пугало. Весь мой «взрослый» багаж был на две пачки сигарет и том Сартра тяжелее её школьного портфеля.

На деле у меня нестерпимо ныли ноги и дико хотелось есть. Весь мой арсенал из циничных шуток и загадочного молчания давал трещину. Я ведь звал её в кабак не потому, что имел деньги – их не хватало даже на трамвай, – а потому, что так полагалось по роли. К счастью, она отказалась.

– Завтра контрольная, – добавила она. – Встретишь меня со школы?

Мне хотелось сказать ей, что через пять лет она забудет и географию, и меня, и этот обветшалый двор. Что её мир скоро взорвется тысячей новых проблем, по сравнению с которыми тройка в дневнике – высшее благо.

Вместо этого я лишь небрежно произнес самым глубоким баритоном:

– Посмотрим. Если дела не задержат.

«Дела» были чистой беллетристикой и заключались в том, чтобы подготовиться к теормеху, да не протереть локти на единственном пиджаке.

Она хмыкнула. В этом звуке промелькнула проницательность. На мгновение показалось, что она всё понимает. Что кабак был выдумкой, что её герой – простой студент с пустыми карманами, и что страшно мне не меньше её. Сделав шаг к двери, вдруг быстро, по-птичьи, она коснулась губами моей щеки. В этом жесте было больше решительности, чем во всех моих попытках изображать из себя Клинта Иствуда.

– Спокойной ночи, «рокер», – она выделила это слово кавычками и скрылась в темноте подъезда.

Впереди была долгая дорога домой – разумеется, пешком. Я развернулся и пошёл прочь, стараясь шагать твёрдо. В конце концов, роль нужно доигрывать до конца, даже если единственный зритель ушёл спать.