Он шёл молча и сам не знал на то причины: то ли слушать нравилось куда больше, чем говорить, то ли вовсе сказать было нечего. Но глаза его поведать могли о многом: временами они застывали в умилении, не сравнимом ни с чем, кроме взгляда на звезды или на маленьких амуров. У смело шагающей рядом юной леди было то, чего не было ни у него самого, ни у кого-либо другого – полное любви, ещё мягкое и наивное сердце.

И пока кожаные ботинки осторожно обходили замерзшие лужи, красные сапожки на высоком каблуке весело разбивали их тонкую ледяную корку. Иногда эти сапожки становились на бордюр и шли по нему короткими быстрыми шажками, затем спрыгивали в ожидании аплодисментов. Было дело, эти каблучки оставляли за собой длинный след из фантиков. И пока улицу наполняло звонкое щебетание их обладательницы, иней таял, испаряя в небо свои блестящие звездочки. В воздухе витала магия юности: для кого-то наступившей, для кого-то – уходящей. И не было ему ещё никогда так спокойно. И улыбаться так можно было лишь рядом с тем, кто не стеснялся бежать в припрыжку по промёрзшему асфальту.

Стоило им дойти до её подъезда, как разрушилось всё поглощавшее улицу волшебство: фонари один за другим гасли, и дым от сигарет стал разъедать язык. Увесистая дверь захлопнулась за едва проскользнувшим маленьким шарфиком и издала такой отвратительный звук, что невозможно было не содрогнуться. Он шёл обратно по той же улице, теперь тихой и тревожной, вспоминая этот оглушительный дверной хлопок. Тяжёлые шаги раздавались громким эхом, которое раньше перебивало бодрое цоканье. Ветер унёс с собою запах леденцов и конфет с марципаном. Остались лишь острые кусочки побитого льда на дороге. Кожаный ботинок наступил на ледяные осколки, – раздался хруст: "Не то..."