Всю свою жизнь я созерцаю этот мир сквозь толщу воды. Когда царит штиль, он предстает передо мной в хрустальной ясности, пронизанный солнцем до самого дна. Но стоит налететь ветру несправедливости, и гладь покрывается рябью — образ дробится на тысячи нервных осколков, и различить правду становится почти невозможно. А в шторм, когда ревет стихия чужой злобы, я слепну.

Но эта слепота — не беспомощность амёбы. Это ярость. Ярость, что позволяет стать частью шторма, чтобы ему противостоять. Я и есть этот шторм, и меня не страшат ни авторитетные волны, ни их грозный царь.

Эта сила родилась в гулких коридорах школы. Там была Ира, девочка не от мира сего, тихая и прозрачная, воспитанная бабушкой в мире старых книг и преданий. За эту инаковость ее травили с тихой, методичной жестокостью. А заводилой была Наташа — моя подруга, на три года старше, признанный лидер, вокруг которой вращалась наша маленькая вселенная. Пойти против нее — значило обрушить на себя всю мощь урагана, превратить свою уютную заводь в бурлящий котел. Но совесть не умеет торговаться.

Развязка наступила в столовой, оглушительной и людной. Когда Ира с подносом искала место, перед ней демонстративно смыкались ряды. Воздух звенел от невысказанной жестокости. И тогда я встала.

Мы с Наташей замерли друг напротив друга посреди гудящего зала, у обеих в руках — стаканы с чаем. Два полюса. Две правды. Слова были хлёсткими, как пощечины. Они срывались с губ и бились о стены всеобщего молчания, пока, наконец, не иссякли. Тогда в воздух взлетели две янтарные струи. Теплый чай — на ее лицо, на мое. Жгучий, но не обжигающий обряд, разорвавший дружбу и сломавший порочный круг.

Ледяное кольцо отчуждения треснуло. Гонения прекратились.

Спустя недели Иркина мама встретила мою на улице и, опустив глаза, обронила тихие слова благодарности. За то, что я оказалась единственной. Тогда я лишь удивилась — мой поступок казался мне единственно возможным, почти инстинктивным.

Теперь, обтесавшись о рифы взрослой жизни, я часто возвращаюсь в тот день. И горжусь той девочкой, что была слепа в своей ярости. Водная гладь — великое благо. Но лишь тот, кто не боится стать штормом, способен уберечь хрупкую жизнь на ее дне.