— Пани! – незнакомец еле успел удержать её. Мария столь настойчиво пробивалась вперёд, что едва не упала, запутавшись в подоле собственного платья. Восторженный крик толпы заглушил её слова благодарности. Вдохновлённые, все кричали и закидывали остановившуюся карету цветами в ожидании, когда распахнётся дверь и они наконец увидят своего спасителя. Император нехотя вышел из кареты и стал было по привычке сдержанно кивать аплодирующим, как вдруг замер, встретившись взглядом с молоденькой прелестной женщиной. Он на мгновение как бы ослеп, а придя в себя, жадно впился взором в васильковые, восхищённо распахнутые, неудержимо влекущие глаза. Мария, не подозревая о причине его замешательства, срывающимся от волнения чарующим голосом торопливо произнесла на французском:

— Добро пожаловать! Как все мои соотечественники, я преклоняюсь перед вашим мужеством и гением! Вы так много сделали для моей многострадальной родины, и я надеюсь, поможете ей обрести свободу!

Император и сам отчего-то разволновался и жестом, опасаясь, что этот ореол нежности с белокурыми волосами, возникший среди сверкающих снегов, испарится, позвал адъютанта: «Дюрок! Цветы!» Он протянул ей букет:

— Пусть эти цветы станут залогом нашей следующей встречи!

Император сделал вид, что не заметил, как после его слов васильковые глаза поблёкли, в них, вопреки его ожиданиям, мелькнула не радость, а недоумение, граничащее со страхом. О любвеобильности могущественного властителя слагали «легенды», но столь откровенное смешение её пылких патриотических чувств с неприкрытым страстным вожделением с его стороны глубоко оскорбило и вызвало у неё негодование. Однако, не смотря на все усилия избежать «следующей встречи», она состоялась на балу у князя де Талейрана. Грустная и поникшая, Мария стояла в углу залы в белом платье и с веером того же цвета, а её простенькую причёску украшали живые цветы. Император, как тонкий ценитель женской красоты, беспардонно окинув взором изящную фигурку юной пани, с солдатской прямотой бросил: «А знаете, белое к белому не идёт!». Она вздрогнула, опустила глаза и ещё глубже погрузилась в печаль. На балах постоянно шептались, передавая друг другу слова императора, как-то сказанные им брату со снисходительной улыбкой: «Любовь – это страсть, которая заставляет забывать Вселенную, чтобы видеть только любимый предмет. Я же, несомненно, не создан для таких крайностей». Мария сознавала, что лишь её красота разбудила в императоре ту самую порочную страсть, едва удовлетворив которую, он возвращался к повседневным занятиям: выслушивал доклады, проводил советы. Истинная страсть, владевшая им, была сильней любовной – ненасытное честолюбие. Император хотел видеть у своих ног весь мир…Кто бы мог подумать, что ради благосклонности гордой полячки властителю чуть ли не всего мира недостаточно будет бросить к ногам Марии несметные богатства и «бедное» сердце?! Он сам опустится на колени и, сложив ладони, словно кающийся грешник, пообещает свободу Польше в обмен на обладание ею. Отчаянное сопротивление набожной души пламенный патриотизм сердечка девушки снес подобно урагану. Время шло, и Мария сама не поняла, когда её жертву на алтарь свободы за преданность властителю окрестили «Лавальер императора». Но она не сумела сдержать слёз, развернув обронённую камердинером записку от хозяина: «Ванна, ужин и Валевская». Из Марии-Лавальер она стала для императора «очередной Валевской»…Мария горько оплакивала свои обманутые надежды, пожираемые языками утолённой страсти Наполеона…