Детское
Мама ручками сухонькими, словно урюк,
застегивает мне пуговицу на пиджаке,
на рубашке:
Не ходи распустехой, слушай, что говорю. -
Слушаю.
Если не буду тобой застёгнута, кем,
седенькая моя, маленькая, бесстрашная?
Через неделю Радоница - кивает жасмин.
Надо прибраться у бабушки,
папины посадить розы.
Чтобы помог Бог оставаться людьми.
ЧТОБЫ ЛЮДЬМИ ОСТАВАТЬСЯ ПРОСТО.
Замыкаю, не выйдешь из моего сна.
Не подвяжешь платочек, не спросишь,
куда убежала?
Безразлично смотрю, довольная,
как луна.
Не достанешь чёрное осиное жало.
Даже прикованную параличом
к той кровати,
на которой
меняла обоссанную простыню,
слышишь, я прогоняю тебя навсегда,
хватит.
И не виню.
Замерзая в твоём святом источнике
насмерть
с двумя гусаками,
плача, потому что не выпускаешь,
знаю, у меня будет счастье,
потому что я не такая.
Потому что не важно, в раю ты,
за который с Богом боролась,
в аду,
первая ступень моей жизненной школы,
больше тебя не жду.
Мама что-то опять с меня отряхивает,
наверно, твоё чужое лицо.
Мелея, жасминовое нежное осыпанье
в омут ремнём затягивает, в сон. -
Не совладаю никак ни с голосом,
ни с уменьшающимися руками.
На коленях не бросишь больше стоять
до утра у свечей,
бормотать то псалтырь, то мамочка,
то Господи Боже.
Мне тогда не хотелось спросить у тебя,
зачем. -
Только спать и бежать - впрочем,
это одно и то же.
Хлеба кусок.
Увернуться от поварешки.
Закрываю глаза - вижу твоё лицо.
Не закрываю глаза - вижу твоё лицо.
Говорю себе: лицо - это прошлое.
Прошлое. ПРОШЛОЕ.
Мимо чаек и волн
скорей за волшебный мыс.
Там упаду и высплюсь.
Не найдёшь, не ударишь.
Я лечусь этим сном
всю свою длинную жизнь.
Как прошлогодний,
судьбой истыканный календарик.
Падаю на пол,
иконы прошу молчать.
Стану невидимой вдруг - ни вёдер воды,
ни порки.
Подбадривает, уходя вникуда свеча,
забираюсь в буфет, глотаю сухие
просфорки,
дорастаю до ручки двери, несу табурет.
Мимо чертей, что видела ты,
мимо редких ягод малины,
украденных с куста во дворе.
Щёку небесный свет
пуделем лижет.
Лучи словно трамплины.
Выскочишь, заорешь -
взлетаю на мушмулу.
Где-то внизу рыскаешь ты, волны
моря,
лежавшего до того толстой кошкой в углу.
Золушка убегает. Бьёт на часах полночь.
Буду нестись над камнями,
что хлещет прибой,
к пляжу у дома.
Стукну - откроют, обнимут.
МАМА, буду с тобой!
ПАПА, буду с тобой!
Страшное, бесконечное - мимо.
Только мимоза солнце кидает в стекло.
Мама печёт пирог,
папа ругает за кошку в постели.
мир закрывая мой от всего, что зло,
которого нет
и не было на самом-то деле.
Останавливаюсь у часовни,
вдыхаю даль
вместе с цветами притаскиваю
для оградки краску.
Потому что забыла тебя навсегда,
говорю: "Ну, бабушка, здравствуй!"
