ОБЗОР ЛЕТНЕГО СКАРАБЕЯ. ЧАСТЬ I

Ю.М.: Надо сказать, что я очень ждала конкурс. Так ещё совпало, что в это время были нервные ночи, и мне хотелось поскорее нырнуть в стихи. Говорят, ну, британский психиатр это открыл (это учёные у британцев — мем, а психиатры — бренд), что чтение поэзии равнозначно быстрой фазе сна, антитревожной. В принципе, можно было бы любые стихи раскручивать и развинчивать, разбирать на запчасти, но Алишер взял меня в заложники и всячески велел сохранять энергию. Нейробиологи говорят, что впечатление — плохо вербализуемое состояние. Я слышала про это миллион раз: «Да что тут можно сказать, кроме „понравилось — не понравилось“ или объективных моментов?» Но я хочу поговорить о впечатлении и вкусе, о тексте и о том, что нет никаких объективных моментов. Предлагаю расположить стихи по возрастанию моих личных затруднений с текстом. На оценки мои затруднения обычно не влияют, а для автора речь о впечатлении может быть полезной. Собеседнику придётся согласиться с такой расстановкой и определить своё место тексту по шкале от простоты впечатления до его сложности — ну или вообще не держать в голове эту рамку и воспринимать порядок текстов как рандомный. Ещё у нас есть рамка «лирика или нарратив», и на разнице оптик тоже можно что‑то получить, некое обогащение. И есть ещё одна рамка — «собеседник», может, самая любимая мною, потому что в диалоге можно очень многое понять про текст, про вкус и про себя. Моего собеседника зовут Руслан.

https://poembook.ru/contest/2832-letnij-skarabej-lirika-%28protiv%29-narrativa--f-i-n-a-l/poem/208564-sasha Ю.М.: Мне было очень легко с впечатлением об этом тексте, поэтому пришлось возвращаться: «А не обманчивая ли это лёгкость?» — думала я. Обычно, почти всегда, я почему‑то автоматически считала иронические стихи недостойными внимания. Мне казалось, что пародию можно прочесть одну, ну две, ну три — дальше уже становится скучно, потому что невозможно бесконечно смотреть, как кто‑то защищается смехом от этого мира (от мира стихотворения). Примерно в этом месте мой дорогой читатель, мой дорогой собеседник должен покрутить пальцем у виска: «Какая пародия, Юль, какая ирония!» На это у меня и расчёт. Каждое стихотворение хорошо живёт в контексте своего создателя; некоторые из них хорошо живут в контексте поэзии (и её восприятия), иные выживают в любом чужеродном контексте. И мне интересно: что есть вкус, если не эта рамка восприятия — чужеродная миру творца и стихотворения? Может, поэтому разговор о читателе заметён у нас под ковёр: невыносима мысль о чужеродности. А вовсе не потому, что, как мы знаем (как я знаю), поэзия автокоммуникативна в самом своём устройстве. Вот, возвращаясь второй, третий и четвёртый раз, я почему‑то не могу воспринять эту историю иначе, никак сдвинуться во впечатлении. То ли потому, что Пенза — не глубинка. Во‑первых, она может потягаться с Орлом за звание литературной столицы, а во‑вторых, это сейчас культурно развитый город. Это какой‑то очень провинциальный взгляд — не имперский, а какой‑то даже американский, где Пенза — глубинка. Это меня раздражает, конечно, но это и даёт характеристику персонажа: вот такая недалёкая мадам, которая связалась с каким‑то московским перцем, оказалась в стрёмной ситуации из времён очаковских и покоренья Крыма — то есть времён советских, когда дети не считались чем‑то самоценным. Если предположить, что весь текст — аллегория, то аллегория чего? Не могу обнаружить, чего: не складывается. Если только читать этот текст как метаиронию по поводу того, что такие тексты могут вообще порождаться. Это если считать, что автор — гений и текст удался. Но стоп: а зачем я вообще ищу оправдание? Есть некий нарратив про жену, ушедшую от так‑себе мужа, испугавшегося детей и выбравшего среди всего ребёнка. Обычно, конечно, у нас другой сюжет: выбирают мужа и мучаются всю жизнь. И вся полнота страданий как бы проводит читателя по перипетиям чужой судьбы, чтобы что‑то понять про себя. Здесь же не такой случай: написано «по верхам», и я не понимаю, зачем. Метаиронии ради, разве что. Ну и то. РУСЛАН: Если шоссе и эссе поначалу пообещали некую иронию, то всё остальное воспринимается как банальнейшая агитка против абортов. Аборт, сука, плохо. Вот соглашусь. Только почему он особенно плох для жительницы Пензы, мне непонятно. И кусочек из школьной стенгазеты, ратующей за соблюдение правил ДД.

И тот же стиль классного активиста. Типа кто не сдал макулатуру? Снова Постникова-дура. Утрирую, но впечатление именно такое. Что отметить для себя, как хорошее, ну разве что про липы пару строчек.

https://poembook.ru/contest/2832-letnij-skarabej-lirika-%28protiv%29-narrativa--f-i-n-a-l/poem/208551-gde-stikhotvorenie%3F Ю.М.: Здесь мне тоже было легко, есть конкретный текст, героиня которого размышляет: «а где стихотворение»? Лучшее место здесь:

Мне очень нравится, что точка, из которой говорит героиня, не ясна: она увеличивает в масштабе происходящее и уменьшает, уходит в воспоминания и возвращается к нам — как будто смотрит что‑то в телефоне, но грёзы всё равно рождаются. Меня смущает разрушенное здание Мосэнерго: оно здесь, может, для того, чтобы подчеркнуть, что слова иногда — просто слова, и разрушенное здание — просто разрушенное здание. Но Мосэнерго — уже не Мосэнерго. Это или про какое‑то старое время, или про какую‑то грёзу. Я бы перекомпоновала и дописала текст, ориентируясь на руинирование пространства. Что оно такое?

Вообще, если идти с самого начала, то начинает провисать там, где начинается «точно не расслышать». То есть тот, кто нам пишет, плохо видит и плохо слышит — или ему мешают видеть и слышать. И вот на этой глубине я бы сосредоточилась вместо «Время ли то рвалось в галоп?». Время и Мосэнерго нам не дают ничего, а ненадёжный рассказчик, причина, по которой она — ненадёжный рассказчик, — всё. В финальной строфе мне очень нравится, как «я» становится «нам»: «Она протягивала нам корзину с маками». Это очень здорово и естественно, не сделанное. «Сегодня столько руин кругом», — пожаловалась я. Непонятно, почему возникла эта строка: её возникновение нужно как‑то оправдывать. Есть ощущение, что это ассоциативное письмо, но мне кажется, на анонимном конкурсе ему не хватило контекста. РУСЛАН: Вот совсем не хочется оказаться тем, кому нужно сравнивать верлибры и собственно стихи. Конечно, поэзия может жить в прозе, но как же часто мне, читая очередной верлибр, кажется, что меня водят за нос. Так и хочется спросить: а вбить вот это всё, что ты тут нагородил, в ритм и размер, ты способен? Здесь, скорее всего, автор сможет. Ну или нет. Начало зацепило картинкой, словно выхваченной из условных «Покровских ворот», — и да, стихотворение началось. Продолжилось и в конюхах с конями, и в бабушке с бумагой, и закончилось «на электричку». Дальше — лишнее, на мой взгляд. Ещё непонятно, с чего бы собаке, даже старой и седой, реагировать на жалобы незнакомого человека, тем более столь отвлечённые. Пассажир, ожидающий поезда… Ну такой себе образ: смотрится как существующий только для оправдания возврата из стихотворения к электричке. Я не могу оперировать понятиями модернизма, а тем более постмодернизма (да, конечно, читал комментарии), мне просто понравилось. В целом. Ю. М.: Так, ну вот и ещё мне задачка — поговорить с Русланом про верлибры вообще.

https://poembook.ru/contest/2832-letnij-skarabej-lirika-%28protiv%29-narrativa--f-i-n-a-l/poem/208554-elegiya-fri Ю. М.: Есть ощущение, что я ошибочно отнесла этот текст к тем, что легко воспринимать. О лёгкости восприятия говорят начало и финал, а вот середина не так проста: это как будто набор символов, может, означающих культурные артефакты, а картошка фри как бы эти все культурные артефакты поглощает. Если рассматривать картошку фри как символ американской культуры, то получится любопытный вариант прочтения — ну, забавный. Если читать текст как иронию над всеми верлибрами разом, то тоже получается так прочесть — как пародию на верлибр. Но название задаёт рамку: перед нами «элегия», значит, и читать мы должны этот текст как «жалобную песню». И если читать как текст тоски по мировой культуре, да даже по американской культуре, — всё встаёт на места. Да, очень жаль, что жизнь такова. Я не очень понимаю, кто такие «лопоухи», которым сдаётся город в плен. Мне кажется, всё‑таки, что вкралась опечатка. (Upd: фантастика, но сюда вкралась «очитка», — бич поэтов. Я видела именно это слово «лопоухи», читала его раз десять в течение двух дней. Ну, класс, конечно, что уж тут, только посмеяться над собой, ну и немножко вам надо мной. Но только самую чуть). Мне не очень нравится сравнение «фри» с «соломинкой»: здесь смотрится заместительным синонимом, и работает такая остановка против воли. Там не хватает добавочного слова: «соломинка фри» или «картофельная соломинка» — и будет хорошо. Вообще, проговорка хорошо сделана. А вот с «пузырьки лопались с механическим звоном» всё как‑то пошло‑поехало. Ну какая такая судьба разбивается внутри человека? Очень красиво, и поэтому мне не верится в эту историю. А, потеряв веру, теряю и ощущение текста. РУСЛАН: По прочтении остался один‑единственный вопрос: зачем? Зачем вот это всё с картошкой и газировкой, делающими нас богами? Какая‑то высосанная из пальца выспренная образность. Безусловно, можно искать вместе с Юлей какие‑нибудь следы «тайного смысла». И если поставить такую задачу, то и найти. Вплоть до сочувствия борьбе негров за свою свободу. Но возвращаюсь к главному вопросу: зачем, если утка выглядит уткой и т. д.

https://poembook.ru/contest/2832-letnij-skarabej-lirika-%28protiv%29-narrativa--f-i-n-a-l/poem/208550-aeroport Ю. М.: Текст всесильной создательницы миров, которой подвластно даже архетипы менять как перчатки, а значит, перед нами женское воплощение бога Локи, то есть сама судьба. Если говорить, что лирика (а перед нами лирика) пишется для того, чтобы выразить какое‑то чувство, то это ощущение всесилия. (Вообще, среди 86 названий чувств нет точного описания феномену чувства из этого текста.) «Что я такое, когда я — судьба?» — вот какое ощущение создаёт текст у меня‑читателя. Название текста должно сообщить ему какую‑то дополнительную рамку, но я не знаю, как его воспринять: как намёк на случайность и бренность? Как намёк на небесность? Вот, может, единственный мой затык. Воспринимается очень легко, может, чересчур. И это может отталкивать — при этом, при всей возможности «сильной речи», автор оставляет зазор для читательского восприятия. Отдельно хочется отметить работу интонации: там, где кажется, что готово устать читательское внимание, она изменяется. Это прекрасная обращённость к читателю. В последние годы было принято выбрасывать разговор о читателе, от чего он никуда не делся. РУСЛАН: Этот текст — мой фаворит. Пожалуй, он единственный соответствует заявке кого‑то из рулящих в «Скарабеях» о некой элитарности и конкурса, и текстов, в нём участвующих. Простите, не помню, чьи именно слова. Я ни в коей мере не выдаю это утверждение за истину — лишь мнение читателя. Для меня всегда очень сложно объяснить, почему именно это условное стихотворение мне нравится. Объяснить именно себе, что уж там про других говорить. Кстати, о других. Едва жена прочла показанное мной стихотворение, она тут же лихорадочно содрала часть под номером 2 куда‑то себе в телефонную жизнь. Думаю, разойдётся цитатами. Цитирую Юлю: «Нет никаких объективных моментов». Наверное, их и правда нет. Есть соответствие тебя сегодня и слов, которые ты в этот момент воспринимаешь. Потом что‑то может показаться смешным и нелепым, а что‑то заставит воскликнуть здесь и сейчас: «Как я был слеп!» А есть те стихи, что всегда будешь читать по памяти. Эти, скорее всего, буду.

https://poembook.ru/contest/2832-letnij-skarabej-lirika-%28protiv%29-narrativa--f-i-n-a-l/poem/208568-allegorium Ю. М.: Я вообще перенеслась в детство, читая этот текст. Помню, в романах, благодаря которым я сейчас читаю «Дон Кихота» как ужасно смешной и трогательный метатекст, были листовки. А на них что‑то такое шифровали — что‑то политическое и изящное одновременно. Здесь у нас «жучок», и мне кажется, что это и «коррупция», и «иностранное влияние» одновременно. Такой двоичный символ, выпуклый, — что‑то из «Символов и эмблематы». Вообще недурно, что древнейшая аллегория живёт и здравствует. Но если сравнить текст с транспортом (потому что поэзия — езда в незнаемое), то этот текст будет драндулетом из песенки Котэ. Круто, что аллегория мерцает как метафора, — это шик и блеск. Но всему тексту не хватило чего‑то ещё, на мой вкус. А так — правда, хороший текст. Редко такое говорю про такие аллегории. РУСЛАН: Аллегории, аллегории… Как говорит автор, он пишет о человечестве вообще. Вы же помните, я читал комментарии. Громко. Но вот я не нашёл ничего, выходящего за рамки 17–37 одного конкретного народа. Не бьётся это всё с заботой о мировом. Никак для меня не бьётся. Идея интересная. Если оценивать только её, то слово «изящное», применённое Юлией, возможно, и оправдано. А в целом у меня одни вопросы. Аллегории аллегориями, но первые же две строки вводят в недоумение: жуёт жук и жуёт, но каким боком это зависит от суточного ритма двух пород рыб? Я знаю слова «аллюзия» и «аллегория» и даже догадываюсь о заложенных в них смыслах. Но зачем это противопоставлять смыслу здравому? Потом, ниже по тексту, опять те же спящие… Здесь уже можно предположить, что карась — это народ, а щука — некий смотрящий, но поздно.

Вопреки пошёл. С троеточием или без — это незаконченная фраза. Я не люблю макароны вопреки… И пассаж о том, что‑то кому‑то, вызывает лично у меня не смутное ощущение неправильности происходящего в мире, а ощущение неправильности текста. Потому что нечто смутное никогда не задаётся вопросом: «С руки ли ввязываться?» — в силу собственной смутности. Ю. М.: Ой, а это про 17–37? А я прочитала, как будто это вот так сейчас… Может, факта и не хватило тексту: не может быть вымышлено всё, как говорил ещё Шкловский. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ ВТОРАЯ ЧАСТЬ https://poembook.ru/blog/44204