Стихи Романа Солнцева — самые популярные.

Ты ждешь свою любовь на берегу,
И алый парус в море жизни ищешь,
И просишь с неба павшую звезду,
О счастье и любви, случайной встрече.
Но дни проходят, тают словно свечи,
Со временем сплетаются в года,
А время одиночество не лечит,
И каждый вечер ты грустишь одна.
И по ночам целует твои плечи,
Лишь только одинокая луна.

А может, хватит горевать?
Давай укатим зоревать,
варить уху и с кружкой водки
о невозможном заливать?
Средь синих тоненьких осин
я буду, наконец, один,
без соглядатаев за дверью –
простой вселенский гражданин.
И будешь ты искать в золе
картошку… будем в полумгле
без грозных лозунгов – простые
два человечка на земле.
Нет школ, течений и фронтов
и сдвинутых столов, умов…
Над нами светится божествен
орган дождей, орган стволов!
Пусть в километрах двадцати
грохочет плазма взаперти.
Там женщина – мужчине ровня!
Век атомный, мужчин прости…
Не раз я голову ронял
на тот светящийся металл.
«Ты верь в себя, мой бедный мальчик,
мне голос нежный повторял…
Но, может, хватит горевать?
Давай укатим зоревать,
варить уху и с кружкой водки
про город Солнца заливать!
В краю костров, луны, осин,
где каждый зверь как исполин,
есть еще царство
слабых женщин
и гордых
бронзовых мужчин!

А что есть Муза? Друг мой милый,
порой она – милиционер,
тебя резиновой дубиной
не убивший, например.
Или неодетая девчонка
вопящая из «воронка»,
что любит, любит, любит черта…
– Он отомстит наверняка!
Всё – Муза. Музыка и мука,
и дом твой узкий, и вино.
В цветах лежит старухой Муза.
Влетает бурею в окно.

А что там, а что там, а что там?
Лес, речка – с глазами вода…
и тлеет заря по болотам…
иль клюква блестит в холода?

Но – мимо, как в пьяном угаре,
глотая и слезы, и дым,
мы, грузные смертные твари,
в железном корыте летим!

И нам только власть интересна,
да скорость, да книжек тома,
где наши словесные бездны,
вершины слепого ума!

Романтик был, простого норова…
Родня мне: русичи, татаре…
Сгорел, как верный пёс, которого
Не отцепили при пожаре.

Ах, эстрада, зачем же
ты поэта тянула наверх?
Точно камушки в речке,
блестели глаза в темном зале…
А он рвался, кричал
про двадцатый, собственный век,
руки за спину пряча,
хотя вовсе их не вязали.
Он забыл:
лишь негромкий голос
может звезд отдаленных достичь.
(И об этом есть даже
в междугородной инструкции…)
Он миры сокрушал
перед публикой в восемь тысяч!
А потом были просто –
автобусы институтские.
Что же вспомнится позже?
Тьма, жара, записок клочки.
Пот на лбу
и острить полуцарственные навыки.
И –
крест-накрест белые
прожекторные лучи,
как работающие шкивы
мукомольной фабрики!..

Что тут точить лясы, глядя издалека? –
На улице валяется оторванная рука.
Все вокруг перерыли следователи, врачи.
Он или ушел… или – сгорел наподобье свечи.
Проходят дни, недели, напряженные, как века.
На свадьбе иль новоселье мне видится эта рука.
В советском большом учрежденье и в сумраке кабака,
у милой моей на колене светится эта рука.
Кем был – рабочим, поэтом? Пел песни, творил намаз?
Как будто бы с того света он смотрит сейчас на нас.
И я своею рукою гладя жену или огонь,
как будто на ледяное кладу чужую ладонь.
Наверное, она любила по скрипке водить смычком.
Камни в карьере била. Пиалу брала с молоком.
Ты где, мой брат неизвестный? В дым превратился, в туман?
Прячешься в роще с невестой? Или ушел в Иран?
Ты где, мой брат запропавший?.. Мне кажется, эта рука
стала рукою пашни, полночного ветерка…
Откуда такое несчастье7 Во всем виновата ложь?
Хотел человек причесаться… подумали – вскинул нож.
Он руки воздел: «О звезды!..» – ни звезд, ни виновных нет.
Хотел указать на розы… подумали – пистолет!
Проходит танк на рассвете. Патруль на каждом углу.
И страшно на белом свете, как будто и я умру.
Хоть я невиновен, про это мне говорит тишина.
Я завтра уеду, уеду… Останусь опять дотемна.
Мне этот безрукий снится. Останусь, глотая стыд.
Друг другу пока не приснимся. Пока он меня не простит.
Напиться охота, упиться, когда и сквозь облака
с громом: «Убийцы, убийцы!..» – вытягивается рука!
Найду ли тебя живого – и руку отдам свою?
Иль мертвого брата родного цветами в земле обовью?
Но только теперь отныне летит за мной сквозь века
в космической синей пустыне третья моя рука!

Благодарю за то, что не убили.
За то, что оболгали, говорю,
за то, что в душу лезли – руки в мыле –
и не нашли ее, благодарю!

Я душу поменял – я в той синице,
что с желтой ветки смотрит на зарю,
я в ручейке, что в океан стремится,
и в рыбке золотой, благодарю…

Я в той соломке, что сверкает в поле,
и в звездочке – я вместе с ней в раю.
Вот почему не чувствую я боли,
а радость чувствую! Благодарю!

Богобоязненному Бог
дарует дерзость быть собою.
Но – лишь святой идти стезею
и помнить лишь Его порог.

При звездах подвиги свершать,
свет изумлять умом и силой,
но кровь людскую и чернила
во славу Бога не мешать.

Зло сотворенное нельзя
оправдывать Его ученьем.
И докучать Ему же мщеньем –
коль в сердце возлегла змея.

Без покаяния живешь –
тебе подарит Бог бессмертье,
чтоб вечно мучился…
никто ж
грехи нам не отпустит эти!

Боже мой! Как быстро пролетела
ласточка над головой моей…
Вся полынь у дома стала белой,
стал чернее вара Енисей…
Боже мой! Как быстро прокричали
мы свои заветные слова…
Снег метёт, безлюдно на причале,
кот бездомный замер, как сова.
Боже мой! Как быстро повернулось
розовое солнце на закат.
Если б только этих милых улиц
я не покидал сто лет назад.
Больше не помогут, как бывало,
ни дела, ни с горьким зельем связь…
Боже мой, как быстро просияла…
Боже мой, как быстро пронеслась…

Большие перемены на Руси.
В умах и закромах те измененья.
Сегодня каждый – подойди, спроси, –
имеет каждый собственное мненье.
Свое – о гордости и о презренье.
О напечатанном произведенье.
И надо же – о форме управленья!
(Большие перемены на Руси.)
Ведь очень важно: собственное мненье
иметь, пусть не имея положенья,
пусть не имея сил для претворенья
тех мнений в жизнь, господь меня прости…

Был спор. Буфет. Ночной вокзал.
Товарищ мой в оцепененье.
Блеснул он глазом и сказал:
– Как, у тебя есть убежденья?

И я подумал: черт возьми,
а убежденья ль, в самом деле,
те мысли, что я лет с восьми
ношу в своем веселом теле?

За них взойду ли на костер?
Под пули – за людское горе?
Решил, что да. Но с этих пор
тревожно мне. И сухо в горле…

Было всё – и король-самодур,
и чума средь пылающих улиц…
Не порвался серебряный шнур,
звенья времени не разогнулись.
Войны длились по тысяче лет…
поржавели забрала на мордах…
И воды не отравленной нет…
Но любовь поднимала из мертвых.

Власть захватывал хам-балагур,
топоры по стрекозьи сверкали.
Но порезать серебряный шнур
удалось хоть однажды едва ли.
Мы сегодня читаем с тобой
поучения древних столетий.
Им не страшен костер и разбой –
мы запомним сокровища эти.

Сын отца не обидит и мать,
брат сестру не отдаст на погибель.
Это нынче пора понимать,
слишком часто во славе – воитель.
Слишком жарким стал красный огонь,
слишком черными сделались бездны.
Защитит лишь родная ладонь,
хоть ладони любви не железны…

Если даже и вождь наш уснул,
и дожди многолетние льются –
не прервется серебряный шнур,
звенья времени не разомкнутся…
Если даже взойдет Помпадур,
кровь людскую лакая из блюдца –
не прервется серебряный шнур,
звенья времени не разомкнутся…
Современник мой, нынче ты хмур,
но уверенно вымолвил снова:
не порвется серебряный шнур,
мирозданья живая основа!

Было много мелких опасений:
не случилось бы того, сего…
Пронеслась лавина искушений,
вдохновений, пятниц, воскресений…

Не случилось только потрясений –
не было их! Только и всего.

В Сибири ненастное лето.
В июле и дождь, и ветра.
Картошка не выдала цвета,
трава поднялась, как гора.
А в небе лишь мрака движенье,
рождение зябкой воды…
А если и вспыхнет свеченье,
то – свет самолетной звезды…

Пассажиры глядят на солнце.
Полетит или нет самолет?
Вдруг по радио: «Мальчик нашелся.
Смуглый. В синих чернилах рот.
Что ни спросят его – молчит он.
И не пьет ни крюшон, ни ситро.
Посмотрите, мамы, – стоит он
возле справочного бюро…»
Я курю. Пью пиво я с солью.
На коленке блестит чешуя…
Я пойду, посмотрю-ка, что ли.
Может, это нашелся я?

Сказал механик-инвалид:
– Буран сегодня лют.
Жду шоферов –душа болит…
Обратно-то придут?
Хотя – привычен мой народ,
и знаешь, не секрет:
когда метель и гололед,
аварий вовсе нет!
Но поклянусь я при врачах
(и при попе не лень!),
что люди гибнут впопыхах
в хороший, ясный день…
Так говорил механик мне,
мы пили молоко.
Шоферы в снежной пелене
дудели далеко.
Я слышал, хлеб макая в соль:
– Не бойтесь вы дождей!
Не бойтесь бурь, штормовых зорь,
а бойтесь тихих дней!..

– А вы сюда от имени кого?.. –
меня спросили. (Эти люди строги.)

Сам по себе, как человек с дороги,
не означал я, видно, ничего.

Что я ответить мог? Со мною власть
особой дружбы не водила точно.
Любовь твоя, как ниточка, непрочна.
И ненависть душе не привилась.

– Так говорите поскорей! – И я
назвал жука, что утром полз тропою…
синичку, ту, что книзу головою
пила дождинку в хвое с острия…
змею, змею, конечно же, назвал –
в узоре нежном, темно-золотистом…
и белку, белку, что под солнцем мглистым
перелетала наш лесоповал…
Еще не все! Я волка позабыл,
с блеснувшими средь сумерек глазами…
и рыб в реке, особенно же в яме
там есть осетр, насупленный, как бык…
Но прежде – я от имени того,
кто видит всё через леса и горы,
кто не простит пустые разговоры,
коль пользы никакой ни для чего…

– Ты так бы и сказал: от прокурора
и всякой мелкой челяди его!

Шагай! – И я переступил порог.
Но разговоров их понять не смог.

Я в движущемся мире поездов
лежать порою сутками готов.
Однажды так и было – ночь текла
за толщею граненого стекла,
а рядом шум стоял и детский плач…
Сломав, как хворост, свой прозрачный плащ,
я лег… И получилось, что в купе
свет не горел. Не все читать тебе!

Я думал, слепо глядя в потолок,
как от себя я, прежнего, далек,
что ждет меня не город, а холмы
и комаров плаксивых тьмы и тьмы,
горячий бор и паутины сон,
иголок хвойных целый патефон,
махра и егерь, ржавые часы,
в траве ручьи зеленые чисты,
и взад-вперед на дне жуки-жучки
бегут, как золотые рычажки!..

Я думал, смутно глядя в потолок,
что я и от попутчиков далек,
они о чем-то тягостном своем –
про кубометры, краны, про заем,
про глупых тещ, про бани в Воркуте…
А я – загадка. Некто в темноте.
И я за них придумаю сейчас
про каждого – неслыханный рассказ.
В рассказе том: прощанье, свечи, ночь,
цыганская иль маршальская дочь…

Так думал я – и сладко было мне,
я в личной был, в загадочной стране…
И вдруг вагоном – из окна в окно –
пошло оно, внезапное оно.
Вдруг мощный свет поплыл вдоль полотна,
меня, как речку, выхватив до дна!

Свет полустанка, мой полночный гость,
меня, как речку, высветил насквозь!

И хоть опять пошла вагоном тьма,
порвалась сказки красная тесьма,
и вспомнил я фамилию свою,
и где я на учете состою…
и застеснявшись, и на зло себе
стал говорить я с кем-то о гульбе,
как спал под стулом, хоть пришел в кино,
про цены на солярку и вино…

В лесу листвой бурлит дорога –
переходи по шею вброд!
Откуда все-таки тревога,
когда на Родине метет?
Когда летят репей да сучья,
плакаты старые с гвоздя,
солома, свастика паучья –
все вдаль уносится, свистя…

Без шапки ходишь по возгорьям,
как тот король, безумный Лир,
и в полутьме с возможным горем
ты сопрягаешь этот мир.
Невзгоде тащишься навстречу…
Здесь хочется рыдать, кричать,
во тьме торжественною речью
пророчествовать и прощать.