Стихи Петра Вейнберга

Перед стройною девицей,Наклонившись к ней красиво,Долговязый франтик что-тоШепчет ей красноречиво. Страстно девушка внимает,Будто слышит диво-сказки,И огнем желаний пылкихБлещут черненькие глазки. Что же франтик долговязыйШепчет этой деве милой?О любви ли пылкой, вечной,Неизменной за могилой? О блаженстве ли высокомЖизнь пройти одной дорогойИ любовью упиватьсяВместе в хижине убогой? Нет, не эти речи льютсяК деве франтом долговязым…Он ей шепчет, что сегодняВзял он триста акций разом; Что, судя по всем расчетам,Это чудо, а не делоИ на верных семь процентовПоложиться можно смело. Страстно девушка внимает,Блещут черненькие глазки,И на франта упадаетВзор участия и ласки. ‘Вот кто послан мне судьбою! —Шепчет юное созданье… —Семь процентов, семь процентов!Это рай, очарованье!’ На других она не смотрит,И не слышит комплиментов,И, забывшись, только шепчет:‘Семь процентов! Семь процентов!’

Господа! Mesdames! [1] Ich bitte! [2]Попрошу attention: [3]Дурново — Акимов — ВиттеИ другие compagnons [4]Министерского советаВ этой шляпе. Славный видПеред вами. Группа этаЗаседает ganz solid. [5]Никаким толчком, ударомИх не сдвинуть с места вам;Но профессор я недаромБелой магии, mesdames!Два коротких Augenblicken [6] —Ein, zwei, drei, [7] allons [8] маршир!Все исчезли. Горемыкин —Новой группы командир!Захочу — в одно мгновеньеНовый фокус, первый сорт:Ein, zwei, drei, мое почтенье!Министерьум новый — fort! [9]Господа, кричите браво!Штук подобных через крайУ меня найдется, право…Фокус-покус, ein, zwei, drei!____________________[1] — Дамы (франц.).[2] — Я прошу (нем.).[3] — Внимание (франц.).[4] — Компаньоны (франц.).[5] — Вполне солидно (нем.).[6] — Мгновения (нем.).[7] — Раз, два, три (нем.).[8] — Пойдем (франц.).[9] — Вон (нем.).

Он был титулярный советник,Она — генеральская дочь;Он робко в любви объяснился,Она прогнала его прочь. Пошел титулярный советникИ пьянствовал с горя всю ночь,И в винном тумане носиласьПред ним генеральская дочь.

Меня зовут Амур… Не тот, что в дни былыеУ рыцарей сердца так сладко волновал;Не тот, во славу чью, за очи голубыеУнылый трубадур песнь томную слагал;Не тот, кто говорил, что ‘злато вещь пустая’;Не тот, кто о чинах не думал никогдаИ под окном вздыхал, меж тем как дева раяХрапела у себя, бесстрастна и горда.Нет, нет! Другой Амур — серьезный, современный,Холодный, как Сибирь, богатый, как она;Амур, куда народ бежит, как оглашенный,Где акции шумят, как бурная волна!Не вздохи глупые, не сны, не идеалыАмура прежнего в мечтаниях моих —Нет, нет, в ушах звучат полуимпериалы,И сладко я дышу, внимая звону их!

Бесконечной пеленоюРазвернулось предо мноюСтарый друг мой — море.Сколько власти благодатнойВ этой шири необъятной,В царственном просторе! Я пришел на берег милый,Истомленный и унылый,С ношею стариннойВсех надежд моих разбитых,Всех сомнений ядовитых,Всей тоски змеиной.Я пришел поведать морю,Что с судьбой уж я не спорю;Что бороться долеСилы нет! что я смирилсяИ позорно покорилсяБезобразной доле. Но когда передо мноюБесконечной пеленоюРазвернулось мореИ, отваги львиной полны,Вдруг запели песню волныВ исполинском хоре —Песню мощи и свободы,Песню грозную природы,Жизнь берущей с бою, — Всё во мне затрепеталоИ так стыдно, стыдно сталоПред самим собою —За унынье, за усталость,За болезненную вялость,За утрату силыНи пред чем не преклонятьсяИ с врагом-судьбой сражатьсяСмело до могилы! Отряхнул с себя я сноваМалодушия пустогоПагубное бремяИ врагу с отвагой твердойСнова кинул вызов гордый,Как в былое время.А седые волны моря,Пробужденью духа вторяОткликом природы,Всё быстрей вперед летели,Всё грознее песню пелиМощи и свободы!

Ах ты, плут мальчишка,Сын мой ненаглядный!На тебя гляжу яС нежностию жадной. Ты идешь, каналья,Тоже вслед за веком,Будешь ты, я вижу,Дельным человеком! Полон я блаженстваИ надежды сладкой,Глядя, как ты частоПодбежишь украдкой К моему комоду,Ловко ключ приладишьИ оттуда быстроГривенник украдешь; И потом слежу яВ чистом наслажденьи,Как ты эти деньгиПустишь в обращенье, Как сестру роднуюИми ты ссужаешьИ потом с нее жеВдвое получаешь… Как не восхищаться,Глядя, как пороюТы перед вельможейГнешься занятою; Как ты понимаешь,Кто богат и знатен,Как в делах ты ловок,Тонок, аккуратен! Бестия мальчишка,Сын мой несравненный,Ах, какой ты будешьРыцарь современный!

Я любил ее так нежно,Так высоко, поэтично;Всё в ней было так эфирно,Так небесно, гармонично…Но вчера, о боги, боги,Приключение какое!..Ту, которая являласьМне как нечто неземное,Окруженная цветами,В обстановке идеальной, —Ту красавицу увиделЯ в палате госпитальной!С инструментом возле трупаДева милая стоялаИ, по правилам науки,Труп спокойно рассекала.Я отпрянул в изумленьиОт невиданного дела…А она в глаза мне прямоИ учено посмотрела;Протянула мне спокойноОкровавленные рукиИ сказала: ‘Друг, ты видишьЗдесь служителя науки!’И опять припала к трупу…Я стоял, глотая слезы;Черной пылью рассыпалисьПоэтические грезы;Их, как молния, сменялиМедицинские картины,И шептал я: ‘Дева рая —Доктор, доктор медицины!..’

Я бескорыстный чиновник,Верой и правдой служуИ репутацией честнойВыше всего дорожу.Всех, предлагающих взятки,В шею гоню я всегда… Раз только… В деньгах случиласьМне до зареза нужда…Взял я с канальи купчишкиКушик — и то небольшой…Ну, да ведь экстренный случай,Экстренный случай такой! Всех наказаний телесныхВраг я до мозга костей;Даже супруге я строгоСечь запрещаю детей.Я и в газетах однаждыТиснул об этом статью…Раз только… Мой камердинерЛампу испортил мою…Я рассердился и в зубыСъездил легонько рукой…Ну, да ведь экстренный случай,Экстренный случай такой! ‘Женщины — перлы созданья!’ —Так я всегда говорю,На ловеласов бездушныхС страшною злобой смотрю…Раз только… Мне подвернуласьПрелесть — девчонка одна.Жили мы долго… ‘А что, какВдруг да узнает жена?’ —Так я подумал — и тут жеСтал для бедняжки чужой…Ну, да ведь экстренный случай,Экстренный случай такой! С каждым своим подчиненным,Будь он хоть мелкий писец,Я обращаюсь гуманно,Даже почти как отец.Руку порой пожимаюТем, кто и в малых чинах…Раз только… Писарь на службуВ пестрых явился штанах…Тут из терпенья я вышел —Выгнал из службы долой…Ну, да ведь экстренный случай,Экстренный случай такой! Строго себя разбирая,Смело всегда я скажу,Что и правдиво и честноЯ и живу и служу.Совесть не может мне сделатьСамый малейший укор…Если ж порой и случитсяЭтакий маленький вздор,Если в порыве досадыЯ и забудусь порой —Значит, уж экстренный случай,Экстренный случай такой!

Верьте мне, о россияне,Верьте — прав во всем Скарятин:Всё изменится как должно,Всё очистится от пятен. Нигилисты-забияки,Консерваторы-тупицы —Все исчезнут безвозвратноИз провинций и столицы. Жизнь свободную не будетЖать ярмо антагонизма,Оттого что очень многоВ нас живет либерализма. Ни реакции не будет,Ни тревоги грустно-шумной…‘Тише едешь, дальше будешь’ —Наш девиз благоразумный. Безмятежны, как младенцы,Выбрав гладкую дорожку,Мы когда-нибудь до целиДоплетемся понемножку. Только дайте до второгоНам дожить тысячелетья —Оперимся мы отличноВ эти новые столетья. Ко второму юбилеюБудет русский мир утешен —И какой тогда воздвигнетНовый памятник Микешин! Подождите, потерпите!Всё очистится от пятен:В этом нам залогом служитЗорковидящий Скарятин!

Говорят, водопроводыПопросили ДумуОтпустить им на расходыТысяч в двести сумму. Говорят, услышав это,Дума городскаяВместо всякого ответа —Странная такая — На бассейн, громаду-зданье,Едко указалаИ Правленью в назиданьеБасенку сказала: Попрыгунья стрекоза,Акведукная компанья,Погрузилась в труд копанья…Вдруг, глядит — пришла гроза:В кассе чисто, словно в поле,Нет уж дней тех светлых боле,Как добряк акционер,Шедрый выше всяких мер,Под директорские сказкиСпал, закрывши сладко глазки,И давать свой капиталЧистым счастием считал.Дни блаженства пролетели…И Палибины, и Пели,И Овсянников, и КронЧуют время похорон.Труб печальнейшая грудаНа Сенатской площади;А далеко позадиБашня смотрит, как Иуда…Тут компания с тоскойЛезет к Думе городской:‘Не оставь меня приветом,Не срами пред целым светом,Одолжи для спуска водТысяч двести на расход…’— ‘Кумушка, мне это странно!Ты брала ведь беспрестанноДеньги будто за труды,А ни капельки водыВ наши трубы не пустила…’— ‘До того ль, сестрица, было!Ведь в Правлении у насСхватки, споры — каждый час,Так что воду я забыла…А притом, я без умаРыла ямы ежечасно…’— ‘Рыла ямы! И прекрасно;Так заройся в них сама!’

Моего вы знали ль друга?.. Вы знавали ль Колиньона?Он был бравый кавалер,Горделивый, важный баринИ французский инженер! Там, далеко, за морями,В пышной он сидит квартире,Перед ним — сундук тяжелый,В нем — всё русские рубли. Колиньон! Назад три годаМы пришли к тебе толпой:‘Потрудись-ка для народаИ дороги нам построй. Мы с тобою разных наций,Но у нас найдешь ты рай,А уж русских ассигнацийСколько хочешь забирай!’ Он поспешно снаряжался,Все контракты заключил,Всё построить страшно клялся…Обманул — и укатил! Колиньону мы сказали:‘Ты контракты позабыл:Твой карман мы наполняли,Ты до дна наш осушил!’ Он с усмешкой отвечает:‘Я контрактов не забыл;Разве Общество не знает?Я шутил! ведь я шутил!’ Отпустили его мы с тугим кошельком,Проводили с смиренным поклоном,И горючие слезы струились ручьем,Как прощалися мы с Колиньоном! Он не придет! он не придет!Сей славный гость земли российской,И на чужбине не вздохнетО линии феодосийской! Он не придет! он не придет!И там, среди французских граций,Во славу русских ассигнацийРассказ заманчивый пойдет…Он не придет, он не придет!

Родитель мой, готовясь кинутьСей свет,Мне дал такой благоразумныйСовет:‘Мой сын, ничем не брезгай в мире,СмотриИ всё, что только брать возможно,Бери’. С тех пор храню я свято мудрыйПриказ,На всё глядит с участьем теплымМой глаз.Не мучась в гордой, бесполезнойБорьбе,Я всё, что можно, прибираюК себе.Увижу ль где галоши лучшеМоих —Беру без спеси безрассуднойИ их.Платок увижу ли хороший —Возьму.Кто может денег дать — нет спускаТому.Мне дали раз отличный перстень —Чужой,Чтоб передать его особеДругой;Я рассудил, что буду глупыйПедант,Когда отдам такой отличныйБрильянт.Другой бы брезгать стал, стыдиться,А яНе знаю спеси, и вещица —Моя.Как птица божия, не сею,Но жну,И помню заповедь благуюОдну:‘Мой сын, ничем не брезгай в мире,СмотриИ всё, что только брать возможно,Бери!’

Прочь! пади с дороги!.. мчатся, словно черти,В щегольских колясках чудо-рысаки;Эй, посторонитесь — зашибут до смерти…Прочь вы, пешеходы, горе-бедняки!.. Вот хватили дышлом в шею старушонку,Вот мальчишку сшибли быстрым колесом,Вот перевернули тощую клячонкуС Ванькой-горемыкой, с бедным седоком. Ну, куда суетесь?.. что вам за охотаМежду экипажей проходить, спеша?— ‘Да нужда припала, выгнала забота,Дети просят хлеба, денег ни гроша. Надо ж заработать, надо же разжиться,Ждать не будут… много нас таких живет…Тут уж поневоле станешь суетиться;Страшно — опоздаешь — дело пропадет!’ Полно! — это горе, эти все тревоги,Деньги, хлеб насущный — это пустяки!Место, горемыки, место!.. Прочь с дороги!А не то раздавят разом рысаки. Им вот, этим франтам, выбритым отлично,Этим щеголихам, пышным, молодым,Ехать тише, ждать вас вовсе неприлично,Да и невозможно… много дела им! Этот нынче утром должен быть с визитомУ графини Лумпе, у княгини Крак,У Дюссо котлетку скушать с аппетитом,Заказать портному самый модный фрак. Этот мчит подарки к пышной Вильгельмине,Цвету всех камелий, с кучею связей;Этих ждут мантильи в модном магазине,Тех — свиданья тайно от седых мужей… Шибче, шибче мчитесь! Шедро раздавайтеДышлами ушибы, вывихи, толчки…Место этим барам! Место им давайтеВсе вы, пешеходы, горе-бедняки!..

Проносясь на коне наблюденийПо арене общественных дел,Я на множество светлых явленийС умилительным чувством глядел.Говорил я: ‘В Нью-Йорке, в Париже,В Альбионе нет столько добра’…А как только вгляделся поближе —Мишура, мишура, мишура! О краса бюрократии новой!С беспредельным восторгом не разЯ внимал твоей речи громовойО вреде стародавних заразИ о том, что теперь-то приспелаДля реформ радикальных пора…А как только коснулось до дела —Мишура, мишура, мишура! Сколько раз, о вития журнальный,Увлекал и пленял ты меня,Как любил я твой тон либеральный,Полный силы, ума и огня!Сколько было решимости грознойВ каждом взмахе живого пера…А дошло до поверки серьезной —Мишура, мишура, мишура! О друзья интересов народных!Сколько светлых надежд и идейПроявлением сил благородныхВы в душе возбуждали моей!Вы с народом сливались так мило,За народ вы кричали ‘ура!’…А на деле опять выходило —Мишура, мишура, мишура! И куда бы, восторгом палимый,Я ни мчал наблюдений коня,Всё какой-то чертенок незримыйХохоча догоняет меняИ пищит: ‘На трескучие речиЗнаменитые вы мастера,А взвали-ка вам дело на плечи —Мишура, мишура, мишура!’

Спи, редактор знаменитый,Баюшки-баю!Я тебе, старик маститый,Песенку спою;Пусть нелепейшие сказкиЖизнь срамят твою —Ты пиши из-под указки…Баюшки-баю! Ходит всюду слух нелестный,Ходит резкий свист,Будто ты не слишком честный,Ловкий журналист;Плюнь на слухи! Тискай смелоНужную статью…Это выгодное дело…Баюшки-баю! Помогло тебе лихоеПерышко твое:Ты забыл свое плохоеПрежнее житье;Зажил ты богато, шибко,Как в земном раю, —Вот что значит гнуться гибко…Баюшки-баю! Продолжай такое семяВ землю ты кидать…Видишь, может наше времяТруд вознаграждать.Пусть клеймят тебя зоилы —Ты силен в бою,Будешь крепок до могилы…Баюшки-баю!

Я люблю смотреть на звезды —Но не те, что в горнем мире;Мне милее те, что светятНа чиновничьем мундире. Эти Сириусы, МарсыДля меня смешны и странны;Мне милее Станиславы,И Владимиры, и Анны. И люблю я слушать шелест —Но не вязов, не акаций;Мне милее шелест крупныхВсероссийских ассигнаций. Я люблю смотреть, как гнетсяНо не ива в роще темной;Мне милей сгибанье телаУ начальника в приемной. И люблю внимать я реву —Но не ветра над волнами;Мне милее рев особыНад мельчайшими чинами. Я люблю ключи большие —Но не в скалах и пещерах;Мне милее те, что блещутНа высоких камергерах. И люблю я теплый климат —Но не стран благословенных;Мне милей теплынь роднаяМест гражданских и военных.

Стучи в барабан и не бойся… ‘Стучи в барабан и не бойся,Целуй маркитантку под стук;Вся мудрость житейская в этом,Весь смысл глубочайший наук. Буди барабаном уснувших,Тревогу без устали бей,Вперед и вперед подвигайся —В том тайна премудрости всей’. Так пел знаменитый мой тезка,И, в гордости странной своей,Он думал, что этой ‘доктриной’Составит блаженство людей; Он думал, что эту доктринуНа деле легко применить,И шел он с своим барабаном,Стараясь будить и будить. Я, тезка великого Гейне,На вещи иначе смотрю…Я, правда, поэзии жаром,Как он, постоянно горю, Когда забываюсь в мечтаньяхО птичках, девицах, луне…Но чуть до доктрины доходит —Доктрина иная во мне… Отрекшись от дерзкой гордыни,Судьбу обеспечив свою,Я тихо, свободно и сладкоВ своем кабинете пою: ‘Оставь барабан ребятишкам,Целуй благонравно жену,Спи сам и ничем не препятствуйДругих безмятежному сну. Где только заметишь тревогу,Домой удирай поскорей,И там лишь вперед подвигайся,Где пользы немало твоей. Вся мудрость житейская в этом,Весь истинный смысл бытия…Прекрасную эту доктринуИзведал на опыте я. И знаю, что кончу покойней,Комфортней, светлее свой век,Чем кончил мой тезка несчастный,Больной фантазер человек!’

Ах ты, русская, русская гласность!Сколько важных вопросов ты в ясностьИз тумана на свет привела!И какая ты чудная сила,И какие ты, право, свершилаВеличаво-благие дела!Если взятки еще не пропали,Так теперь получать-то их сталиОсторожно, без грубых манер;Если женщин еще оскорбляют,Так ведь это уж дети свершают,Как случилось в Твери, например;Если мы дикарями богаты,Если мы на словах тороваты,Если лупит слугу либерал,Если многие спины так гибки,Если подлостью пахнут улыбки,Если силу имеет нахал —Так ведь это одни исключенья,И бледнеют они от сравненьяС тем, что ты нам так щедро дала,О великая русская гласность,Всё приведшая в яркую ясность…Тра-ла-ла, тра-ла-ла, тра-ла-ла!

В городской управе петербургскойЗавелась прекрасная новинка:Обсуждают — быть ли ресторануВ доме том, где жил когда-то Глинка. И, по мненью некоторых членов,Прецедент явился бы печальный,Для культуры стыд и оскорбленье:Ресторан — и гений музыкальный!.. Впрочем, нет! Что это не новинка,Утверждать себя считаю вправе:Уж давно культурные святыниОхраняют в городской управе. В доме том, где жизнь окончил Пушкин,Дышит всё к поэту уваженьем:Уж давно на городские деньгиЗанят он охранным отделен.

1 Перед стройною девицей,Наклонившись к ней красиво,Долговязый франтик что-тоШепчет ей красноречиво. Страстно девушка внимает,Будто слышит диво-сказки,И огнем желаний пылкихБлещут черненькие глазки. Что же франтик долговязыйШепчет этой деве милой?О любви ли пылкой, вечной,Неизменной за могилой? О блаженстве ли высокомЖизнь пройти одной дорогойИ любовью упиватьсяВместе в хижине убогой? Нет, не эти речи льютсяК деве франтом долговязым…Он ей шепчет, что сегодняВзял он триста акций разом; Что, судя по всем расчетам,Это чудо, а не делоИ на верных семь процентовПоложиться можно смело. Страстно девушка внимает,Блещут черненькие глазки,И на франта упадаетВзор участия и ласки. «Вот кто послан мне судьбою! —Шепчет юное созданье… —Семь процентов, семь процентов!Это рай, очарованье!» На других она не смотрит,И не слышит комплиментов,И, забывшись, только шепчет:«Семь процентов! Семь процентов!» 2 Меня зовут Амур… Не тот, что в дни былыеУ рыцарей сердца так сладко волновал;Не тот, во славу чью, за очи голубыеУнылый трубадур песнь томную слагал;Не тот, кто говорил, что «злато вещь пустая»;Не тот, кто о чинах не думал никогдаИ под окном вздыхал, меж тем как _дева рая_Храпела у себя, бесстрастна и горда.Нет, нет! Другой Амур — серьезный, современный,Холодный, как Сибирь, богатый, как она;Амур, куда народ бежит, как оглашенный,Где акции шумят, как бурная волна!Не вздохи глупые, не сны, не идеалыАмура прежнего в мечтаниях моих —Нет, нет, в ушах звучат полуимпериалы,И сладко я дышу, внимая звону их!

Романс по поводу воздвигнутыхгонений на красный цвет Черный цвет, мрачный цвет,Ты мне мил навсегда… Красный цвет, яркий цвет,Ты мне враг навсегда.И клянусь — красный цветНе любить никогда! На борьбу с крамолой краснойЯ иду без компромисса.Превзойду патриотизмомЯ Никольского Бориса. Я не буду есть редиски,Я не буду есть томаты,И в вареном виде ракиИз моих меню изъяты. Красных вин (хотя б и русских)Не воспримет больше глотка;Заменять их будет вечноЛишь очищенная водка. По субботам моясь в бане,Я не буду парить тела,Чтоб под вениками кожаПатриота не краснела. Каждый раз, как мне румянецОт стыда покроет щеки,Посыпать я буду густоПудрой эти злые соки. Каждый раз, как мне придетсяВстретить красную девицу,Буду звать городовогоИ тащить ее в темницу. Каждой розе с красным цветом,Каждой даме в красном платьеИ моей же крови красной —Беспощадное проклятье!.. Красный цвет, яркий цвет,Ты мне враг навсегда,И клянусь — красный цветНе любить никогда!

«Как гибок я! как гнусь я превосходно! —Сказал младой тростник, с тщеславьем на челе. —Когда ни захочу, свободноСклоняюся к земле.Кто в гибкости со мной осмелится сравниться?Кто обогнать меня решится?»— «Я!» — вдруг раздался крик,И видит наш тростник —Чудовище глазам его явилось.«Кто ты? — тростник спросил, тряхнувши головой.Какое существо решилосьПомеряться со мнойИ в гибкости со мною потягаться?»— «Я, — говорит чудовище, — спина,Которая затем лишь создана,Чтоб кланяться и до полу сгибаться;Затем что знаю я,Что, чем моя породаСпособнее к сгибанью, тем у нейПочету более, дохода,И силы, и связей…Конечно, и меж намиТакие спины есть,Которые стоять какими-то шестамиСчитают за большую честь;Но эти спины —Какие-то дубины,И им за то на свете нет житья.Перед такими же, как я,Ты, о тростник, ничто; в способности согнутьсяИ думать нечего со мною потянуться.Притом сгибание твоеТебе копейки не приносит,Ну, а моеОбогащает и возносит!» Тут понял истину тростникИ головой в смущении поник… Мораль сей басни такова:Нам гибкая спина нужней, чем голова.